Слёзы

Дождь барабанил по стеклу, сливая огни Парижа в размытое полотно. Маринетт смотрела на свое отражение в окне — заплаканные глаза, нос картошкой. В руке она сжимала телефон. Последнее сообщение Луке так и висело в чате непрочитанным: «Во сколько тебя ждать? Я купила те круассаны, которые ты любишь». Он должен был прийти три часа назад. Сегодня тот самый день, когда ей невероятно повезло, и они должны были увидеться так скоро. После недели молчания. Она с утра пересмотрела все их совместные фото, их было смешно мало, в основном селфи, где она сияла, а он смотрел куда-то в сторону с легкой, скучающей улыбкой. Потом слушала его плейлист — агрессивный рок, от которого закипала кровь. Слушала потому что это нравилось ему, а значит и ей должно было нравиться, верно? Теперь она была ко всему готова. Готова простить. Снова. "Не получаются стрелки ровными", — с досадой вытерла смазавшуюся черную линию тыльной стороной ладони. Нечего надеть, весь шмот полнит. Весь её гардероб казался ей уродливым и безвкусным по сравнению с тем, как одевалась Хлоя, с которой Лука то сходился, то расходился. Маринетт за двоих решила наперед — и сценарий примирения, и оправдания для него. Но почему он не берет трубку? Сука, почему он трубки не берет? Слёзы снова подступили к горлу, жгучие и предательские. Она с силой тряхнула головой, словно отгоняя назойливую муху. Давай, давай, давай, давай. Вытри слёзы, ему пох. Ему похуй, он не вспомнит о тебе, даже когда ты не звонишь. Не грусти, малыш! Этот внутренний голос, циничный и резкий, как песня "Кис-Кис", что она включила на повторе, стал её единственным спутником в эти недели. Голос был прав. Она знала это. Но знала и другое — стоит Луке появиться на пороге с виноватым взглядом и сказать "прости", как все её обещания себе разобьются в прах. Он появился в её жизни как вихрь — старшеклассник, музыкант с гитарой за спиной и скукой в глазах. Она, неловкая девочка из благополучной семьи, слишком наивная и слишком влюбчивая, стала для него удобным развлечением. Она всегда была под рукой. Всегда ждала. Всегда прощала. Он говорил о ней с Адрианом, своим лучшим другом: — Навязчивая дура. Адриан молча курил, глядя в сторону, его лицо ничего не выражало, но внутри что-то протестовало. Маринетт ревела ночами, пересмотрела сотни фильмов о любви, где он — герой на гитаре, а она — принцесса, которую наконец-то заметили. Но в реальности её сердечко было в печали. Она улыбалась друзьям, говорила, что всё в порядке, но внутри был постоянный, изматывающий хаос, похожий на пост-состояние инцеста — все мысли только о нём, только о них, болезненные и замкнутые в себе. Она выкурила свою первую и последнюю пачку сигарет, пытаясь заглушить боль. Потом вторую. Ей было плохо, она только отошла, а он уже мутил comeback. Снова. И снова. Адриан наблюдал за этим цирком со стороны. Он видел, как тускнеют глаза Маринетт, как она старательно делает вид, что не замечает пренебрежительных взглядов Луки. И в какой-то момент его терпение лопнуло. Он нашел её в парке, на их скамейке — той самой, где она обычно ждала Луку. Она сидела, сгорбившись, и снова плакала. — Он не придет, — тихо сказал Адриан, садясь рядом. Маринетт вздрогнула и быстро вытерла слёзы. — Я знаю. Просто… сижу. — Знаешь, а ведь он правда не вспомнит о тебе, даже когда ты не звонишь. Она посмотрела на него с укором, ожидая очередной насмешки. Но его взгляд был спокойным и… грустным. — Зачем ты это говоришь? — Потому что кто-то должен положить этому конец. Ситуация похожа на пиздец, Маринетт. И ты это знаешь. Он не стал её жалеть. Не стал говорить, что Лука козёл. Он просто констатировал факты. Говорил тем самым циничным голосом из её головы, но с искренней, неподдельной заботой. И в этом не было злобы. Была правда. Они разговаривали долго. Сначала она злилась, защищала Луку, оправдывала его. Потом просто молчала, слушая. Адриан видел её. Настоящую. Не удобную девочку для Луки, а ту, что рисует потрясающие эскизы, смеётся до слёз над глупыми шутками и может зажечь огонь в глазах, говоря о чем-то, что ей действительно дорого. Искра между ними проскочила не сразу. Сначала было неловкое понимание, тихое "спасибо" и странное чувство облегчения. Потом случайные встречи в школе. Совместные домашние задания. Смех над чашкой горячего шоколада в её родительской булочной. Лука попытался вернуться, конечно. Стоял под дождем с гитарой, играл её любимую, как он сказал, мелодию. Маринетт смотрела на него из окна, и сердце её сжалось по старой, глупой привычке. Рука сама потянулась к телефону. Давай, давай, давай, давай. Я серьезно, ему пох. Ему похуй, он же знает, ты в любой момент опять его простишь. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула и отступила от окна. Вместо того чтобы бежать вниз, она набрала другой номер. — Адриан? Ты говорил, что хочешь посмотреть тот новый фильм? Может, сегодня? На том конце провода была небольшая пауза, а потом — теплый, живой голос: — Конечно. Я за тобой заеду через полчаса. Когда она выходила из дома, Лука, мокрый и злой, попытался что-то сказать. Но Маринетт прошла мимо, не останавливаясь. Она увидела, как подъезжает Адриан на своем мотоцикле. Он снял шлем, улыбнулся ей, и в его глазах не было ни капли скуки или пренебрежения. Она села за его спину, обняла, почувствовав, как уходят последнее напряжение и боль. Дождь почти закончился, и сквозь разрывы в тучах пробивалось солнце. Отпусти, малыш. И наконец, у неё получилось