Грани недосказанности Ниэль

Луна была единственным озарением в этой комнате — холодной, пустой, с пустыми стенами, которые пахли сыростью и кровью. Натаниэль просто сидел и ждал своего часа, прижавшись спиной к стене, его дыхание было на удивление ровным, как будто жизнь перестала иметь смысл. Его запястья кровоточили — следы от верёвок, которыми его связывали, пока он выполнял очередное задание для Морияма. Он не чувствовал боли. Боль стала частью его ничтожного существования в этом месте, как воздух, как тьма, что окружала его. Но пустота внутри была хуже. Она убивала его мучительно долго и беспощадно. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить, когда всё началось. Когда он перестал быть Натаниэлем Веснински и стал просто марионеткой. Может, в тот день, когда его отец впервые поднял на него руку, а позже нож? Или когда он впервые увидел Ичиро Морияма — парня, сто уже в юном возрасте считал его собственностью, Ичиро был тенью, которая преследовала его даже в кошмарах. Наследник империи Морияма, человек, чьё слово могло убить или подарить жизнь. И всё же… Натаниэль ненавидел себя за то, что в глубине души ждал его появления. За то, что он был привязан к нему эмоционально. Дверь открылась с тихим скрипом, и в комнату вошёл Ичиро. Его шаги были как лепестки сакуры, но каждый из них отдавался в груди Натаниэля, как удар молота. Ичиро был одет в чёрный костюм, идеально сидящий, словно он был моделью, а не главой мафиозного клана. Его глаза, холодные и пронзительные, нашли Натаниэля мгновенно, словно он был единственным, что имело значение в этом мире. — Ты опять не выполнил приказ в точности, — голос Ичиро был тихим, но каждое слово резало, как лезвие. Это не было обвинением, а была констатация, и от этого становилось только хуже. Натаниэль сжал зубы, стараясь не дать голосу дрожать. Он знал, что бывает с теми, кто ошибается. Он видел тела, слышал крики, чувствовал запах крови, который въелся в его кожу так глубоко, что не отмывался. Но он был жив. И это было хуже смерти, но он знал, что дорог Морияме. — Я сделал, что мог, — выдавил он, глядя в пол. — Ты хотел результат, он у тебя есть. Ичиро шагнул ближе, и воздух в комнате стал тяжёлым, почти осязаемым. Натаниэль чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, но не от страха. Не совсем. Было что-то в присутствии Ичиро, что заставляло его кожу гореть, а разум кричать от противоречий. Он ненавидел его — за власть, за контроль, за то, как легко Ичиро мог сломать его одним словом. Но была и другая часть, та, что тянулась к нему, как к единственному свету в бесконечной тьме. И Натаниэль ненавидел себя за это ещё больше. Ичиро опустился на корточки перед ним, так близко, что Натаниэль чувствовал тепло его дыхания. Это было неправильно. Опасно. Но он не мог отвести взгляд от этих глаз, в которых тьма смешивалась с чем-то, чему он не хотел давать имя. — Ты думаешь, я не вижу? — голос Ичиро стал тише, почти интимным, но от этого ещё более пугающим. — Ты думаешь, я не знаю, как ты цепляешься за свою гордость, за свою жалкую надежду? Ты всё ещё веришь, что можешь сбежать. От меня, от нас. Натаниэль сглотнул, чувствуя, как горло сжимается. Он хотел возразить, сказать, что он не сломлен, что он всё ещё Натаниэль, а не марионетка Морияма. Но слова застряли, потому что Ичиро протянул руку и коснулся его подбородка, заставляя поднять лицо. Его пальцы были холодными, но прикосновение обожгло, как раскалённый металл. — Не надо, — прошептал Натаниэль, но его голос предал его, дрогнув. — не надо пожалуйста.. Хватит играть со мной. — Играть? — Ичиро слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнула тень, которую Натаниэль не мог разгадать. — Если бы я играл, ты был бы уже мёртв. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как цепи, которыми Натаниэль был скован всю свою жизнь. Он чувствовал, как его сердце бьётся слишком громко, слишком быстро. Он ненавидел себя за это. За то, что в этом взгляде, в этом прикосновении он искал что-то большее, чем угрозу. За то, что в глубине души он хотел, чтобы Ичиро был чем-то большим, чем его палач. Хотел что бы они были только вдвоём. Ичиро медленно убрал руку, но вместо того, чтобы отстраниться, он наклонился ближе. Их лица разделяли считанные сантиметры, и Натаниэль затаил дыхание, чувствуя, как его мир рушится. Это было слишком. Слишком близко. Слишком больно. — Ты мой, Натаниэль, — прошептал Ичиро, и его голос был как яд, сладкий и смертельный. — Ты можешь ненавидеть меня, можешь бороться, но ты никогда не уйдёшь. Потому что я не отпущу тебя. Натаниэль закрыл глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки. Он не плакал с тех пор, как был ребёнком, но сейчас что-то внутри него ломалось, трещало по швам. Он хотел закричать, ударить, вырваться — но вместо этого его рука сама потянулась к Ичиро, схватив его за лацкан пиджака. Это не было жестом сопротивления. Это было отчаяние. — Почему ты делаешь это со мной? — его голос сорвался, и он ненавидел себя за эту слабость. — Почему ты не можешь просто убить меня? Ичиро замер. Его глаза потемнели, и на мгновение Натаниэлю показалось, что он видит в них что-то человеческое — боль, тоску, что-то, что Ичиро прятал даже от самого себя. — Потому что, — тихо сказал он, — без тебя я не знаю, кто я. Эти слова ударили по вискам. Натаниэль задохнулся, чувствуя, как его мир рушится окончательно. Он хотел оттолкнуть Ичиро, хотел ненавидеть его ещё сильнее, но вместо этого его пальцы сжали ткань сильнее, как будто это было единственное, что удерживало его от падения на самое дно. Ичиро наклонился ещё ближе, и их губы почти соприкоснулись — но он остановился. Это было хуже поцелуя. Это была пытка, обещание чего-то, чего никогда не будет. Натаниэль чувствовал его дыхание, тепло его тела, и это разрывало его на части. Он хотел этого. Он ненавидел себя за это. — Ты не победишь, — прошептал Ичиро, и его голос дрожал, почти неуловимо. — Но я тоже. Ичиро поднялся, его движения были плавными, но Натаниэль чувствовал, как воздух между ними всё ещё дрожит от напряжения и недосказанности. Он остался сидеть, сжимая простыню, пока кровь с его запястья капала на пол, создавая ритм, похожий на метроном его собственной жизни. Ичиро остановился у двери, но не ушёл. Он стоял спиной к Натаниэлю, и в его позе было что-то, чего Натаниэль никогда раньше не видел — неуверенность. — Зачем ты приходишь? — голос Натаниэля был хриплым, почти чужим. — Ты можешь приказать мне что угодно. Можешь убить меня. Но ты… ты приходишь сюда, смотришь на меня, говоришь эти вещи. Зачем? Ичиро медленно повернулся. Его лицо было маской, но в глазах горел огонь — не яркий, не разрушительный, а холодный, как звёзды в зимнюю ночь. — Потому что ты единственный, кто видит меня, — сказал он, и его голос был таким тихим, что Натаниэль едва расслышал. — Не наследника, не Морияма, а просто меня. Натаниэль почувствовал, как его горло сжимается. Он хотел рассмеяться, сказать, что это ложь, что Ичиро просто играет с ним, как кошка с мышью. Но он не мог. Потому что в глубине души он знал, что Ичиро не лжёт. Не сейчас. И это было хуже всего. — Ты не человек, — выдавил Натаниэль, но его слова прозвучали слабо, как мольба. — Ты машина, ты… ты Морияма. Ичиро шагнул обратно, и на этот раз в его движении была угроза. Он схватил Натаниэля за ворот рубашки и рывком поднял его на ноги. Натаниэль не сопротивлялся — не потому, что не хотел, а потому, что его тело отказывалось повиноваться. Он смотрел в глаза Ичиро, и в них не было ничего, кроме тьмы. Но эта тьма была живой, пульсирующей, как сердце, которое Ичиро так тщательно прятал. — А ты? — прошипел Ичиро, его лицо было так близко, что Натаниэль чувствовал жар его слов. — Кто ты, Натаниэль? Сын мясника? Игрок? Или просто тень, которая принадлежит мне? Натаниэль задрожал, но не от страха. Это была дрожь, которая поднималась из глубины его души, из того места, где он прятал правду. Он не знал, кто он. Он был Натаниэлем, Нилом, никем. Он был тем, кем его сделали — его отец, Морияма, Ичиро. И всё же, стоя так близко к Ичиро, он чувствовал, как что-то внутри него оживает. Что-то, что он ненавидел, но не мог уничтожить. — Я не твоя вещь, я твоя частичка души — сказал он, но его голос был слабым, почти умоляющим. Ичиро отпустил его так резко, что Натаниэль пошатнулся. Он отступил назад, но его глаза не отрывались от Натаниэля, и в них было что-то, что разрывало сердце. Не жалость. Не любовь. Что-то гораздо более опасное — понимание. Понимание того, что они оба были узниками. Ичиро — своей империи, Натаниэль — своей судьбы. — Ты ошибаешься, — сказал Ичиро, и его голос был холодным, но в нём чувствовалась трещина. — Ты моя вещь. Но я… я тоже твой. Когда Ичиро ушёл, комната стала ещё холоднее. Натаниэль опустился на пол, чувствуя, как дрожь пробирает его до костей. Не от холода. Не от страха. От осознания, что он никогда не сможет освободиться. Не от Морияма. Не от Ичиро. И, что хуже всего, не от самого себя. Он вспомнил, как однажды, ещё ребёнком, смотрел на звёзды через трещины в крыше заброшенного дома, где они с матерью прятались от отца. Тогда он думал, что звёзды — это надежда. Теперь он знал, что звёзды — это просто холодный свет, слишком далёкий, чтобы согреть. Ичиро был таким же. Далёким, недостижимым, но его свет — или его тьма — манил Натаниэля, даже когда он знал, что это уничтожит его. Он ненавидел его. Он хотел его. И эта двойственность разрывала его на части. Натаниэль подтянул колени к груди и закрыл глаза. Он чувствовал, как слёзы текут по его щекам, смешиваясь с кровью на полу. Он не плакал с тех пор, как был ребёнком, но сейчас он не мог остановиться. Слёзы были не о боли, не о страхе, а о том, что он видел в глазах Ичиро — тоску, которую тот не мог скрыть. Тоску, которая отражала его собственную. Он знал, что Ичиро вернётся. Он всегда возвращался. И каждый раз Натаниэль будет ломаться чуть больше, пока от него не останется ничего, кроме тени, следующей за короной Морияма. Но в этой тени, в этой боли, было что-то, что делало его живым. И это было самым страшным. Его некая мания к садизму и контролю Истро погубит, если не сейчас, то через года точно. Но если Натаниэль перестанет двгак, то Ичиро на половину будет мёртв в душе, но он не может оставить свой клан, который держит его на расстоянии от Натаниэля.