Кровь и брага

Во времена бурного Средневековья, в поместье, забытом самой короной и Богом, раздался глас громкий и гневный, подобно рыку гончей на следу: — Супостат винный! Прекрати заливать мои парадные одежды этим зельем бурым, безрукий холоп! — возопил благородный син земли сей, господин Романус Ла Вохмяний, метая кубок о каменный пол. Холоп тот, по имени Данила сын Купцов, был мальчонка смазливый, но рук у него было будто и не бывало — всё валил, всё проливал. Однако не работал он в поле, не пахал со скотом, а был виночерпий — прямая прислуга господина, что считалось не карой, а честию. — Кудри его, как у богов на фреске. Мне не слуга нужен, а украшение пиршественного зала, — говаривал Романус, отбирая его у родичей, как кобеля с ярмарки. На очередной великой вечерней аудиенции, где съезжались благородные господа с земель близких и далёких, ожидали они прибытие барона Алексиса Савелия II, мужа могучего, развратного, большого в теле и во власти. Щёлкнув костлявым перстом в перстне печатном, Романус возгласил: — Эй, виночерпий! Не стой, как столб деревянный — подай кубок барону нашему, сосудом не опозорься! Данила, склонившись в пояс, как учат в трактирах да монастырях, подал вино выдержанное тридцать лет, что по вкусу своему было как мёд святой. — Ммм... — промычал барон, осоловев от вида юноши, и вдруг, не дожидаясь молебна, возложил руку свою на бедро Данилино, что было в те времена, да и ныне, непотребством да глумом. Слуги отвернулись. Дворяне закашлялись. Один только пес под столом с интересом поднял ухо. Когда же барон, не стесняясь Божьего ока, шлёпнул Данилу по заду, тот не выдержал и уронил кубок с вином. — О, мать святого апостола! Данила, прелюбодей ты недоношенный! — вскричал Романус, как будто кто в него черта вселил. — Он... Он трогал меня! — вскрикнул Данила, с лицом девы пострадавшей. — Что ты сказал, холоп?! — всколыхнулся барон, и стол задрожал под его животом. — Как смеет смерд обвинять барона в вольности?! Вечер был испорчен. Смеяться над простолюдинами не успели. Документы не подписаны. Мёд не допит. И тогда, во всплеске гнева и похоти, Алексис Савелий II повелел: — Пусть твой виночерпий прибудет ко мне завтра. С тобою вместе. Без лишних слов и соплей. Романус думал, что его будут бить розгами или лишать дани, но всё было куда более извращённо. — Отдай его мне, — сказал барон, облизывая губы, будто перед жареной гусыней. — Кого, Данилу?.. Он же холоп, господин, пахарь и селянин... — Мне плевать. Или ты дашь мне мальца, или завтра ты проснёшься без титула. — он стукнул кулачищем, как кузнец по наковальне. Романус кивнул с гнилой усмешкой и, повернувшись к Даниле, процедил сквозь зубы: — А ну марш. К ногам его ползи, как лягушка в брачный сезон. Так стал Данила собственностью — и телесной, и душевной — барона Алексиса. По вечерам он слышал: — А ну-ка, прочисти мне пуп каменный своим языком, смерд. Не чую свежести! По утрам: — Вылизывай, где я ночью промахнулся. Половица мокрая, а ты сухой — не по чину! А в ночи: — Давай сыграем в мужа и жену. Ты — жена. Я — сразу вся деревня. Так жил да поживал Данила сын Купцов, виночерпий, чистильщик пупов и терпеливец вечный. Господь, глядишь, и не заметил.