Гори

      Тоха просто бесит.       Злит неимоверно. Нашёлся, блять, на мою голову такой вот городской фуфел… Но ладно, поначалу было даже нормально.       Его вид первое время настораживал. Ну не водятся в нашем посёлке такие чудики. Весь с иголочки, в белой рубашечке, брюках со стрелками. Даже на физ-ре в глаженой футболке гоняет. Понятно, что мать расстаралась, но дай ему волю, сам ведь за утюг схватится. Лицо белое, волосы белые, глаза светлые. Ну начищенный таз, ей-богу. Вот настолько, чтоб отражение в нём разглядывать. Но свою рожу как раз-таки видеть и не хотелось. На его фоне кажешься каким-то… А какое слово подобрать, чтоб не обосрать самого себя по полной программе? Ну не таким…как надо, что ли. Хотелось пойти лицо помыть, зубы почистить и олимпийку застегнуть, чтоб пятна на майке не палить. Тазик блять… Хотя, он больше чайник. Ни черта в жизни не смыслит. Его на улицу выкинь без папкиной защиты – быстро запинают, как собаку. Так кажется. Да и мне так казалось. Но он себя в обиду не даст. Честь выгрызет. До последнего стоять будет, даже если рожу в мясо расквасить. Даже если нож к горлу подставить. Гордый сука. Ведь ни за что не стоит – ни за братву, ни за улицу, ни за семью. За себя только стоит. Ладно, про братву припиздел. Оказалось, что за братву стоит, ещё как. Даже если не просят. Прям в открытую даже если сказать, чтоб не отсвечивал. Смелый до пизды. Не чайник, нихуя. Там целый чищенный сервиз. Холодный, запылившийся. Но праздничный, который беречь надо. Вот такой, чтоб, когда на столе появляется, сразу понятно стало всем – есть повод радоваться, есть повод улыбаться, ржать до боли в животе и шампанское разливать. И который разбить страшно до жути. Не потому что мамка наругает, неа. А потому что сам дорожишь. Потому что иначе чувство праздника просто пропадёт. Я и решил беречь. Вот только зря или нет, уже хуй знает…       Ток потом казалось, что сколько с ним не кентись, всё равно отстранённый Тоха какой-то. Да не, сам он нас с Бяхой не шугался, первый руку жал, помощь с домашкой предлагал. Даже в гости звал. Сеструха у него атас просто. Когда привыкла к нам, вообще не отлипала. Торпеда натуральная, а не девчонка. И вечно ей чёт надо. Поиграй, нарисуй, развлеки. Неугомонная пиздец. Но крутая, я б себе такую хотел. Воспитатель из меня, конечно, как из хуя рогатка, но всё равно. Круто у них дома. Едой и чистым бельём пахнет. И не как в больничке ебаной, а тепло так, как будто вот только проснулся зимой, на улице дубак, а в шкалку надо, и вот из-под одеяла вылезать не хочется. И из дома этого уходить не хотелось. Разок пришлось, конечно, кабанчиком через окно на улицу метнуться, когда у Тохи родаки внеплановые бои без правил на кухне устроили, но нам-то чё, привыкшие. А этот стоял, будто башкой в толчок макнули. Посмотрите-ка, блять, трагедия великая… Не перед теми людьми решил стыдиться, братка, похуже видали. Но за него с сеструхой обидно, конечно. Они это дерьмо не заслужили. Правда он ответил, что и мы такого не заслужили. И улыбнулся так, сука, будто это нас тут надо поддерживать, а не его, обиженного. Тоже мне, заступник нашёлся. Но так тошно и грустно за всех нас сразу стало, что хотелось башкой его об стенку прям там приложить, чтоб не смел больше так улыбаться… Как будто расплачется прям щас. И не из-за себя. Из-за Ольки, Бяхи, меня. За всех плакать готов, а за себя не посмеет. Пиздец ходячий. Лицо ещё такое состроил, когда мы с окна сиганули, как будто его прям там чуть приступ не хватил. Аж за футболку на груди схватился. Театрал ебучий, хах. Но приятно чёт стало. И похуй, что сугроб по колено, а спортивки насквозь мокрые, кряхти-выжимай. Я просто в окно стоял пялился и думал, что Тоха там. Вот просто смотришь на такое окно и сразу понимаешь, что там, за ним, уютно и хорошо. Там тепло, вкусно, всё мягкое и доброе какое-то. И срать вообще, что на первом этаже двое взрослых орутся, как в последний раз. Был бы фотик, я б на память этот момент оставил. В сравнении с зимней улицей слишком уж хорошо понял, что Тоха сам по себе и есть уют. Потому что, если б он вышел сейчас из этого дома и встал рядом, стало бы теплее. Как будто и не уходил от обогревателя, не допивал чай и не скидывал с себя шерстяное одеяло. Тоха и есть это всё сразу. Тоха – настоящее окно в дом. С желтой лампочкой. Вот прям как та, которая позади него горела в тот момент.          С того дня начало твориться что-то странное. Потому что я хотел эту частичку дома таскать с собой везде. Вот просто в карман засунуть и уже вообще похуй чё делать: шароёбиться по посёлку после уроков, смолить у повешенного, да хоть контрошу по физике писать - я затерплю, если этот белобрысый придурок просто рядом посидит-постоит. Абсолютно поебать даже, какое у меня было настроение. Хоть меня от бешенства колотило, хоть из последних сил держался, чтоб от обиды не зарыдать, Тохе ни на метр от себя не позволял отойти. Потому что его пушистая башка работала как ебучий громоотвод от всего конченного в этом мире. Мать, училка, пацаны охуевшие с параллели – я про всех мог забыть на пару минут, если он просто начинал говорить своим спокойным голосом. Типа всё в порядке. Этот додик лупоглазый не жалел меня по каждой мелочи, он, прикиньте, допёр с первых дней, как надо со мной общаться, чтоб за кривой базар смачно по ебучке не отхватить. Он ни разу не сказал ничего, за что его хотелось бы запиздить. Даже Бяха объёбывался пару раз. Дрались, было, каюсь. Не ну для приличия я мог гонору нагнать на Тоху, но чтоб прям по серьёзке хоть раз даже кулак сжал – ни разу. Он меня только успокаивал. Просто взглядом, голосом, тем, что рядом стоит и не рыпается по каждому шороху. Впитывает мой бубнёж, а потом как ни в чём не бывало берёт и предлагает ватрушку напополам съесть. Ну не конченный? При нём только что полчаса на повышенных каждого встречного хуесосили, а у него, видите ли, ватрушка ебать её в творог… Вот как после этого его с собой не таскать? Меня так раньше только сиги успокаивали, и то, там счёт на секунды шёл, чисто помутнение в башке мимолётное, а потом только больше загружаешься, потому что понимаешь, что нихуя в этом мире от проблем не спасёт. И так уныло, пиздец. Только вот Тоха не сиги. Тоха скорее зажигалка, которую я постоянно в кармане кручу. Один раз чуть в лесу не проебал – все втроём искали больше часа под каждым кустом, как же я на очко подсел. Ну а хули, от бати досталась, память. Она и талисман, и оберег от всей хуйни, ну чисто мостик до никотинового кайфа. А ещё гарант палева. Это ж логично, что если тебя стопорят с жигой на кармашке – курильщик, как пить дать. И оправдывайся, не оправдывайся, что ты лютый походник и фанат костры поразжигать за гаражами – не поверят. А если ты с собой всегда целого человека таскаешь? Попахивает чем-то неправильным. Ты уже зависимый от него. От его присутствия, мнения, похвалы. Если нет в кармане зажигалки – нет кайфа, нет спокойствия, нет уверенности в том, что хоть что-то в жизни будет ровно ещё один день. И если рядом не было Тохи, даже на сутки если он пропадал из поля зрения, я готов был на говно изойти, лишь бы побыстрее его увидеть. Просто переносная грелка для меня, отмороженного. И вот там уже я начал сомневаться, кто из нас более ебанутый. Весеннее обострение скажете вы? Хуй знает – отвечу я. Но от Тохи я отказывался отлипать. А он и не против, что самое удивительное. Даже Бяшу я мог откровенно заебать тем, что на любую провокацию подкидываюсь. А Тоха кремень, он такой большой и толстый на каждую из них клал, что меня это осаживало лучше любого чепалаха. И не только слова ж раляли – даже прикосновения. Как я его не тормошил, не хватал за руки-ноги, какое гнездо вместо причи не разводил – лыбился и позволял. И я был так счастлив, просто не опиздинения. Потому что впереди было лето.       И вот летом, бляха муха, Тоха засиял. Я имел полное право хоть сутки напролёт ошиваться рядом с ним, и ничё б мне за это не было. Никакие школы с домашками не отвлекали от простого и понятного прохлаждания под деревьями у речки, заездов на великах, от вылазок к болотам и «культурному» полю. Пшеничному типа. Гараж ему заброшенный показали, он ссался, как в последний раз, но так убедительно из себя крутого строил, я чуть не поверил. В отличие от Бяхи, правда. Они как-то поймали одинаковую параноидальную волну и до таких ебанутых сюжетных поворотов все бабкины страшилки докрутили, я чуть сам там не перекрестился. А ещё Тоха нам Дона Кихота вслух читал и говорил, что мы на главных героев с Бяхой похожи. Ещё и «бравыми придурками» обозвал, долбоёб. Ну ладно, нестрашно, они ж забавные. Ток Бяхе погоняло «Ссанчо» не понравилось. Да и хуй с ним, я ж в шутку. Но это так, цветочки. Потому что самая ягодка оказалась в том, что у Тохи начали шестерёнки в голове в нужную сторону крутиться. В ту же, что и у меня последние пару месяцев. Очень он легко, кстати, пропалился. Я ж видел, как Тоха на меня смотрел, когда я в майке на гуляния выползал. А я спецом чаще затылок чесал и слегка бицуху напрягал, когда подкуривался. Это я сейчас звучу со стороны, как петух какой-то, который дальше своего клюва не видит. Но реакция Тохи того стоила. Потому что он глаза прятать начал. Думал, что самый умный? Пхах, да щас. Бяха себя точно также вёл, когда мимо нас Анька, соседка моя, проходила. Стоит - хвост трубой, плечи вразлёт, а сам ссытся посмотреть на неё даже. Гусь, блять, важный. Тока Бяха ещё краснел страшнейше, а эта поганка бледная вдох-выдох и всё, ничё не было, ни на кого он не пялил, снова лицо кирпичом и лыба дугой. Но тормоза у него слегка подрезало, конечно. Теперь Тоха сам меня трогать начал. Ну а чё бояться, если за это ему не предъявляли ни разу? В случае со мной так вообще: не бью – позволяю, не хмурюсь – поощряю. Быстро на лету всё схватил, красава. Я под конец лета ток в майке и ходил, хоть триста раз плечи обгорят – поебать было абсолютно. Один раз переборщил чутка, всего на солнце промариновало до красноты. А Тоха сметаны надыбал и сам меня мазал. Шутил, что от меня кислым пасёт, нос корчил, а всё равно ни на сантиметр не отодвигался. И прикасался так аккуратно, как будто от лишнего давления я тут же помру. Было больно, ваще не спорю, но приятно – в разы больше. А, почему ещё майка авторитет над футболками возымела – я весь веснушками пошёл. Их особо не видно, но Тоха тот ещё сокол в своих окулярах, тыкал в них, хихикал, в прикол делал вид, что стереть пытается. И так тупо, но казалось, что чем больше он меня трогает, тем ярче они становятся. Как будто Тоха сам и был солнцем, из-за которого я в касту пятнистых попал. Да ну реально, лето – эт его время года, припишите, узаконьте как-то что ли. Он сам весь загорел, пусть и не с первого раза, со мной и Бяхой облезал будь здоров. А ещё волосы выгорели, потому что кепки ему не нравятся, тоже мне. И вот он весь светился, жигой батиной клянусь. Просто он рядом стоит – и жарко, душно, слепит так, что уже ладошкой прикрываться тянуло. Дорвался до отдыха после зубрёжки своей любимой и поплыл во всех смыслах – зубы каждую секунду скалил, шутил без продыху, мне чуть ли не на спину с объятиями лез. Вкус жизни почувствовал и засветился. Вот настоящий Тоха, такой он, яркий, как солнце. А ещё тупой малясь, потому что сам себе яму выкопал. Так привык тыркать меня по любому поводу, что сам начал тухнуть, если даже попытаться тормознуть его попытки полапать по поводу и без. Один раз мы смоги уломать его на ночёвку в лесу. Сначала надо было Тоху всеми правдами и неправдами умасливать, чтоб он хоть попытался с родаками добазариться. И базар там пошёл ахуеть какой кривой. В разгар скандала он просто сбежал к нам. А мы наготове за забором ждали, так что по первой команде ломанули на скоростях до леса. Местечко зачётное было, любимое наше с Бяхой, там речка рядом, полянка ровная с бревнами поваленными на посидеть. Даже малины можно набрать недалеко, если пройтись не влом. Тоха, конечно, пытался делать вид, что всё на мази и его этот домашний хаос не колышет совершенно, но мы ж тоже не совсем слепые. Жрать не хотел, из речки быстро вылез, глаза вообще тухлые были, будто на ближайшем суку счас пойдёт вешаться. Горемыка, за сеструху переживал люто. Эт он не говорил вообще, но я и сам смекнул. Он же её постоянно успокаивал, когда оры начинались, а тут сам суету развёл и смылся. Непорядочно, не спорю. Но жизнь не резиновая, чтоб вечно об мамкину юбку сопли подтирать, денёк попереживает – не обломится. Но Тоха там на пятилетку вперёд нанервничал, что аж спать не мог, так что я с ним досиживал у костра, пока Бяха сытый и пиздец какой довольный отбыл кемарнуть в палатку.  И Тоха так в костёр завтыкал, сидя со мной на бревне, что начал мои волосы на башке теребить, а сам дышит еле как, вылупился в огонь и молчит. Опять говорить боится, всё говно в себе держит, партизан. Я ему в душу не лез, пусть. Только вот он так из мира выпал, что сам ко мне потянулся. Шебуршать пальцами у меня на башке его успокаивало. Я его успокаивал. Я был ему нужен, чтоб кукуха окончательно не поехала. И вот, казалось бы, у братки горе, надо бы сказать чёт ободряющее, отвлечь мол не парься, жизнь в целом хуйня, но мы ж прорвёмся. А я молчал. Потому что хуй я чё скажу, когда наконец-то так хорошо. Тоха же впервые болт на всё вокруг забил и почёсывал чет за ухом, пальцами на шею надавливал, приглаживал вихры отросшие и вообще в лице не менялся сука. А у меня одна мысль в голове ебашила – только не убирай руку, не смей, ещё хочу. Я и сам ваще не помню, сколько мы так сидели. Для Тохи этот вечер был одним из худших за лето, а для меня – самым ахуенным. Я сидел и лыбу давил, подставляясь, потому что всё, у нас одна могила на двоих. Он теперь без меня тоже не может. Я всем видом показывал тип давай, смотри, трогай, тебе всё можно. Только думай, не тормози. Ты ж не затупок. Он ж сам ахуел, когда наконец в реальность вернулся и покраснел так люто, что я даже в темноте при свете костра видел. Его же колыхнуло. Я через кончики пальце почувствовал, как у него сердце колотило. Вот Полинка пиздела, что Тоха джаз там какой-то. Не, нихуя. Тоха рок, самый настоящий, он такие рифы выдаёт, такие соляки, что я за секунды полягу. Как же затылок под его ладонью с этим ебашащим рок сердцем обожгло. Ошпарило натурально. И я уж подумал, что вот он, момент, когда мы падаем куда-то в непроглядную пиздень на одной скорости, уже прям рядом летим. Но нет же блять, его глаза меня быстро осадили. Он испугался, сука, а дальше всё завернулось в такой мрак, что я уже даже матерных слов подобрать не могу. Солнце потухло. Всё, ночь. Тоха потух.       Я уж думал, что Тоха ничего в этой жизни не боится. Батю максимум и вот эту шелуху паранормальную, всё. Но сюрприз, суки, себя и своих мыслей он ссытся в разы больше. Он теперь мне в глаза смотреть чисто из принципа отказывался, а чтоб коснуться как-то, кроме рукопожатия при встрече и на прощание – тушите свет, трагедия, блять, вселенского масштаба. Чё я, туберкулёзник какой-то, чтоб от меня дома запираться или шарахаться в классе? Вроде нет, какой был пиздатый здоровый пацан, такой и остался. Чем больше Тоха в себе копался, тем больше гнилых отмаз находил, чтобы слиться от меня и Бяхи при первой же возможности. Мы даже до дома его провожать перестали, а это уже ни в какие ворота ситуевина. Да Бяха уже на меня пиздеть был готов, типа это я чёт Тохе сделал. А я нихуя, я чист, так что отъебался от меня местный решала быстро. А я закипать начал. Это вот перемигивание выносить невозможно было. Я уж хотел за последнюю парту пересесть, лишь бы лопатки от взгляда Тохи не чесались каждый урок. Бульдог в юбке не дала блять, дисциплину я ей нарушаю, на первой парте меня надо держать, на привязи, ага. Сука с указкой. А мне чо, сиди терпи, Рома, жди, пока этот крыжовник дозреет. Вот только сезон уже прошёл, сколько месяцев он меня мариновать собирался? Пока школу не закончим, пока он в город ебучий не свинтит куда подальше от меня и прости-прощай? Ну нет, так просто не отделается. Я и так, сколько мог, слова в жопу засовывал, лишь бы не добить его окончательно в этом затянувшемся приступе самоопиздюливания. Тоха чё, решил, что мне ахуеть как легко было свыкнуться с мыслью, что я до конца жизни хочу под ручку с одним конкретным пацаном ходить? Да щас, я уж думал с повинной к матери идти, чтоб в психушку упекла подальше от нормальных людей. Только вот кроме этого ж нихуя не поменялось. Девчонки всё ещё красивые, понятия всё ещё дело святое. Какой был, такой и есть. Одна припизда всплыла, да и пусть - на Тохе грех не залипнуть. Кто ж мог подумать, что мы с Полинкой не сошлись, не потому что ахуеть какие разные, а потому что до смешного одинаковые. Во вкусах на некоторые… Вещи. Да, мне всё ещё тяжело было это хоть как-то обозвать. Ну и поебать, мне никто инструкцию не писал, как этот пиздец в башке разгрести. Просто Тоха мой человек, и всё тут. А у меня на лбу прям чёрным по белому написано было, что я – его. Подойди и возьми, вот пару слов скажи и всё, мир-дружба-жвачка. Ну или не дружба блять. Короче, всё клёво было бы, если б он просто стрематься перестал. Да там одного вопроса в глазах достаточно, чтоб увидеть – любую хуйню спиздани, любой выпад, не ударю. Я не долбоёб, чтоб кусать руку, которая меня кормит. Да в целом, чтоб Тоху кусать. Вот что меня больше всего вымораживало – лицемерие ебаное. Я ж ему всё рассказал. Он все мои страхи знает, всю хуйню про семью мою, я об его плечо столько соплей по бате размазал - позор просто, если б кто левый узнал. А этот психолог-пародист слушал, кивал, чаем на год вперёд отпаивал. Он всё сделал, чтоб мне стыдно не стало за эти срывы. Поучал меня мол вредно всё в себе держать, давай, выливай, делись. И чо, где вся твоя хитровыебанность?  Как за тебя говорим, так слился с темы? Как же меня злило это, просто до дрожи. Но вишенкой на этом пиздецки просроченном торте были вот эти его взгляды. Ни единого слова за день не скажет, но будто на прицеле держать будет. Сначала я его даже жалел как-то. Базару ноль, ахуеть как стрёмно понять внезапно, что ты на друга засматриваешься. Я прощал ему дёрганность, игры в молчанку, испуг на лице. Он будто в тёмном лесу потерялся в одного и с фонариком пытается путь найти там, где не то что тропинки нет – где ни одна собака не ссала. Хотелось просто за руку его схватить и вывести оттуда как можно быстрее, пока с ума не сошёл. Только вот нихуя, обломись, защитничек. Тебе спасибо не скажут – тебе в ебало в приступе панички засвет организуют и стой там, как олень под фарами, пока тебя на вшивость просвечивают. Он просто проверял меня, будто взвешивал уже не вопрос целости своей ебучки, а каждое моё качество. А достаточно ли я хорош, а нормальный ли я чел, а достоин ли я того, чтобы он позволил мне быть рядом с ним? Понял, что просто кентиться уже не канает и понеслась, как будто его сразу за меня замуж выходить заставляют. Да нихуя. Просто попробовал бы не ебать себе голову, а хоть разок меня спросил, чего я хочу, раз уж ему на меня не насрать с высоты птичьего разлёта. А я б ответил, что хочу защитить, что всё для него сделать готов, хоть завтра напару съёб с посёлка организовать. Сука да все деньги мира заработаю, чтоб книги ему самые крутые покупать. Да целую библиотеку блять, чё хочешь проси. Хоть курить запрети – затерплю, поебать. Только б не бегал от меня, только б снова по голове гладил и смотрел на меня своими глазами ебучими и улыбался. Я просто хотел его счастливым сделать, вот без пизды. Просто чтобы он взял и нашёлся, а не нарезал круги в своей башке с фонариком, как долбоёб. Вот моя рука – хватайся, выведу, не отпущу. А в меня прожектором, на врага проверяют… Нет, он конченный, и это факт. И я больше не позволю себе просто смотреть на этот цирк со стороны. Заебало всё. Заебал Тоха, так что пусть сделает хоть что-то, пока я его не возненавидел. Пусть слушает и впитывает, ссыкло ебливое.

***

      Я эту проверку так долго выдерживал, что сам себя удивил, прикинь, Тох. Ты мне ещё ничего не наобещал, а я уже меняться ради тебя начал. Чё, прикольно, да? Ну так цени, сука, не выёбывайся лишнего, язык из жопы достань и хоть слово скажи. И вот блять… Мне резьбу сорвало в один момент. В какой именно – даже объяснить не могу, как в тумане тыркался все эти месяцы вместе с тобой. Заслепили меня эти фары в лицо. Я перестал уже тебя видеть – я видел свою цель. К которой шёл уже сколько, год блять? Да ты и сам в курсах, что я мысль одну в башке дольше десяти минут держать ненавижу, а про тебя не могу перестать думать почти год. И не смешно. Вообще уже не смешно и не весело, Тоха. Я увидел, каким ты можешь быть рядом со мной. И я хочу это увидеть снова. А лучше – навсегда, чтобы каждый день и во всех красках. И если роль терпилы мне не подходит, ладно, тем лучше. Заебало добренького строить и в ответ получать целое нихуя. Я свою возьму, Тоха. Вот ты в меня так вылупился, разглядываешь и так, и эдак, а ты на лес за своей спиной посмотри. Чуешь, палёным завоняло? Не кипишуй, пока ещё нет, но эт ненадолго. Я подожгу. Я тебя выкурю. Я тебя настоящего достану из твоей башки. Всё уничтожу, испепелю из огнемёта, закопаю и смешаю с дерьмом. Сам не можешь гореть, не можешь сиять, как раньше – я тебя заставлю. Ты можешь быть другим. Мы оба другие, Тоха, и я давно это не просто понял – я смирился. Смирись, я тя умоляю. Я уже поджёг спичку. Разлил керосин. Я своими руками тебя подожгу. И никуда ты от моих рук не денешься. Не успеешь, не найдёшь места, где спрятаться. Трус. Я знаю, куда давить, как трогать, что говорить, чтоб ты с ума сошёл. Я слишком долго тебя берёг. Ты потух почти полностью. Я раздую это пламя. Ты блять своими же руками этот лес вокруг себя сожжёшь. Всё ещё ссышь, что меня заденет? Мне давно уже поебать, Тоха. Жги. Чтоб я сам до костей прогорел. Дай мне там пару минут – ёбаным фениксом восстану. Ни на шаг не отойду. Не отпущу. Если сгорел – значит, мой проёб, значит, сам долбоёб что полез в то, что не вывезу. Заебал злить меня, Тоха, я на грани хожу. Возьми уже блять мою руку. Гаси фонарь и гори сам. Так ярко, чтоб я ослеп, задохнулся, чтоб сдох от восторга на месте. Хватит тушить себя, лишь бы угодить другим, в пизду всех, меня в том числе. Забей хуй на всё. Вдох. Выдох. Давай, Тоха. Гори.