How could you love somebody like me?

„Психическое расстройство – это другая «точка сборки». И неудивительно, что она позволяет больному взглянуть на мир как-то иначе, увидеть в нем то, что не доступно обычному человеку.”

***

2003-й год, Северная Каролина.

Острый, горький вкус сигареты привычно оседал на языке, вызывая желание выпить воды или, желательно, из банки пива на столе перед собой. Длинные пальцы скользнули к всё ещё холодной жести, чувствуя конденсат из-за перепада температур. Телевизор, едва слышно производя звук, жалобно то скрипел, то шипел, явно отживая свои последние месяцы, если не дни. Но глаза Хёнджина смотрели будто сквозь экран. Изолироваться в четырёх стенах, слушая монотонный голос ведущего по радио или старому телевизору давно стало удобнее, чем выйти в люди и в очередной раз ловить на себе косые взгляды прохожих. В деревянную, уже с облупившейся краской за много лет, на протяжении которых ей не раз хлопнули, дверь раздался стук. Тихий, мучительно медленный. Хёнджин раздражённо вздохнул, нехотя вставая с просевшего дивана и открывая её с явным негостеприимством. Он даже не заметил, когда на улице пошёл дождь, но капли дождя, бившие его по лицу, были не так важны, как подобный неожиданный визит того, который не появлялся в его жизни уже столько лет, что он и забыл, что когда-то пытался быть человеком. — Неужели это ты, Минхо? Чем заслужил столь неожиданную встречу? — будто нарочно растягивая слова, сказал Хёнджин. Он сразу с неким удовольствием заметил вспышку раздражения в глазах Минхо, но тот слишком привык скрывать эмоции от него, закрываясь, чтобы отреагировать открыто. — Я тоже не рад нашей встрече, — хмуро ответил Минхо. Его кожаная куртка, некогда чёрная, выцвела из-за солнца и приобрела тёмно-коричневый оттенок. — Но тебе, как бы ужасно это не звучало, придётся выйти в люди. Хёнджин наигранно, излишне драматично, взялся за голову. — О нет, только не выход в общество. Коммуникация, люди... — он сполз по стенке, но взгляд глаз Минхо — слишком серьёзный, чтобы игнорировать — заставил встать, лишь бы поскорее закончить этот разговор. — Ну и с чего вдруг общество нуждается в моём присутствии? Минхо вздохнул, доставая сигарету и поджигая её зажигалкой, металлические узоры которой стёрлись пальцами за годы использования. Он сделал глубокую затяжку, и горький запах табака заклубился в воздухе. Хёнджин слишком хорошо знал эти сигареты, даже если прошло уже пять лет. Что-то явно произошло, и точно не самое лучшее. — Тебя ищут. Копы узнали тебя на фото, где ты засветился ещё в восемнадцать лет. Там, где ты был мелким торговцем наркотиками. Хёнджин пренебрежительно фыркнул, будто эта информация ничем не отличалась по значимости от повышения цен. — Ищут? Я прошу тебя, кому я нужен? Я не светился в по-настоящему крупных делах, за которые мог бы сесть. А за это, если они ещё докажут мою вину, максимум пару лет дадут. — Пару месяцев в обществе. Если ты как-либо проявишь то, что у тебя с головой не всё в порядке, то тебя в диспансер запихнут, если не в психушку. А там накопают ещё и о зависимости, и тогда ты попадаешь по всем фронтам, придурок. Хватит так пренебрегать этим. В голосе Минхо проскользнули металлические нотки, и раньше это было бы знаком, что Хёнджину стоит заткнуться. Но сейчас всё было иначе. Всё изменилось уже давно, и не привычным, заученным годами рефлексом он будет делать то, что только заново ковыряет гнившую рану. Столько лет он жил в обиде на него, вспаривая бедное сердце убеждениями, которые, может, никогда правдой и не были. И столько же лет вспоминал эту боль, как нанесённую им. — Или что? Сдашь меня? Давай, я бы посмотрел на твоё лицо, — усмешка скривила губы Хёнджина, хотя во рту почувствовался горький вкус, не имевший никакого отношения к сигаретам. — Не неси бред. На мне твои манипуляции не работают, — ответил Минхо, делая очередную затяжку. — Манипуляции — прошлый век. Не в моём стиле, в конце концов. Повисло молчание — тяжёлое, удушающее, как влажный морозный воздух зимой. Могло показаться, что Хёнджин сказал лишнее, но грань того, что можно сказать, а то, что будет «лишним», уже давно стёрта. Нет больше никаких пределов или той самой грани, которую не стоит переступать. Хёнджин всегда с упоением этим пользовался, выводя Минхо на эмоции, будто видеть это чуждое их проявление было заменителем отсутствия его собственных. — Не буду спрашивать, что тогда в твоём стиле, раз манипуляция в эту категорию не входит, — вновь вздыхает Минхо, бросая окурок на бетонный пол небольшой террасы. Хуже уже точно не будет. — В любом случае, я тебя предупредил. Копы — надоедливые ищейки, и раз уж ты попался им на глаза, ты от них не сбежишь. Даже в лучшем случае развития событий тебе придётся заплатить штраф. Где деньги собираешься брать? — Меня пока что никто не поймал. Незачем забивать свою голову ненужным беспокойством, когда сейчас всё нормально, — безразлично отвечает Хёнджин, прислоняясь виском к дверному косяку, всем видом показывая, что не заинтересован в разговоре. Но Минхо, видимо, было плевать. Не из-за беспокойства или отчаянного желания помочь он сюда пришёл, Хёнджин был в этом уверен. Причин было слишком много, и каждая — очередное разочарование и злость. Злость, которую он годами растил в душе как философию. — Это пока тебя никто не поймал, — намеренно выделил слово Минхо. — Через неделю или месяц всё равно найдут. Это неизбежно, пойми уже наконец. Он, казалось, всеми силами пытался вразумить его. Будто пару слов могли поменять мышление и убеждения. Будто любые слова, даже психотерапевта, могли как-либо на него повлиять. Но больше всего Хёнджина раздражало не столько то, что он постоянно пытался навязаться с советом, сколько сам подход. Как разговор с ребенком или человеком с аутизмом. Ведь он не был инфантилен или умственно отсталым. Он прекрасно всё понимал и осознавал, но ему было слишком плевать, чтобы думать о последствиях. Поэтому он уже не просто игнорировал последствия, он даже он них не думал, поэтому, фактически, не знал. Проще будет потом удивится такому «неожиданному» подарку судьбы, нежели признаться самому себе, что его выбор был изначально идеей явно не лучшей. — Да ладно тебе. Всё будет нормально, не пропаду, — голос Хёнджина был сладким, будто их отношения были не годами боли и игнорирования, между которыми лишь изредка были подобные встречи, не обусловленные очередным предательством или тем, что с Хёнджином опять что-то произошло. — Обращаешься ко мне вежливо только тогда, когда это удобно? — горьковатая усмешка тронула губы Минхо. — Или ты резко вспомнил про уважение? — Что ты, за кого ты меня принимаешь? алкоголь делал своё, и Хёнджин по-детски надул губы. — Конечно, нет. Мне просто нравится, как это звучит и твоя реакция. У тебя каждый раз так лицо вытягивается, — смешок. Пьяный, с блаженной улыбкой. — Чего и стоило ожидать, — хмыкнул Минхо. Без каких-либо комментариев или предупреждения, он толкнул Хёнджина внутрь дома, почти силой усаживая его на диван, пружины которого протестующе заскрипели. Сам же пошёл на кухню, доставая скудную аптечку из шкафчика, об угол которого он привычно ударился, выругавшись. — Сколько можно, Минхо? — усмехнулся Хёнджин, откинувшись на подушки, которые вовсе уже сбились, предавая дивану ещё более неряшливый вид. — Ты каждый раз об него головой ударяешься. — Ты, видимо, тоже. И в какой-то момент ударился слишком сильно, иначе я не могу объяснить, почему ты такой отбитый, — прошипел в ответ Минхо, возвращаясь обратно в гостинную, от «гостей» в которой было только название. Он протянул таблетку Хёнджину, на что тот скривился. — Не хочу, они горькие, — капризно сказал он. — Мне плевать. Минхо силой открыл рот Хёнджина, засовывая туда таблетку, которую, драматично кривясь, тот всё же проглотил, ощущая, как неприятная горечь оседает на языке кислотой, что так смело была использована в фармацевтике. — Что это? — запив лекарство водой, спросил он. — Таблетки, — саркастично ответил Минхо, убирая со стола жестяные банки из-под пива в попытке создать хоть какое-то подобие порядка. Мусорный бак был ожидаемо полным, и он, сменив пакет, закинул туда банки. — Ты что, их коллекционеруешь, или руки уже отмирают? — Наверное. Не знаю. Хёнджин уже полностью развалился на диване, нисколько не беспокоясь о том, что если он заснёт, дом останется на совести Минхо. Ему не о чем беспокоиться. Дома денег нет, а о себе он не думает и подавно. В ответ он получил лишь фырканье, а после звук скрипнувшей кожи старого, как и всё в этом доме, кресла. Минхо сел напротив него, будто это был сеанс терапии. Хотя терапевтов Хёнджин ненавидел гораздо больше, чем Минхо. Они приходили ежедневно и не уходили, если им рассказать про проблемы. — Так и будешь здесь сидеть, как с психбольным на сеансе, или наконец уйдешь? — не открывая глаза, сказал Хёнджин. — Я хотел бы уйти, но меня обязывает долг. Однажды ты мне помог, что конечно, тебе не свойственно. И раз уж я не люблю оставаться в долгу, я хочу хотя бы... — Я буквально слышу как ты подбираешь слова, — ядовито усмехнулся Хёнджин, обрывая Минхо. — Не сработает. Тебе плевать. То, что я тебе помог, никогда тебя не обязывало ни к чему, потому что у тебя нет чувства вины. — У меня, в отличии от тебя, это отсутствие компенсирует наличие других, — в тон ему ответил Минхо. Он уже явно выходил из себя, и Хёнджин не без удовольствия поглощал эти эмоции, которые тот ему щедро показывал, стоило своего рода предохранителю в его голове сорваться. — Знаешь что? С меня хватит. Я хотя бы пытаюсь сделать вид что мне не плевать, мог бы принять помощь. Может, моё «беспокойство» и наигранное, но помощь — явно реальная. И ты мог бы проглотить свою гордость и наконец сделать то, что нужно, а не пить пиво литрами и не скуривать по пачке сигарет в день, — Минхо резко встал с кресла, и, сделав несколько шагов к двери, вытащил таблетки из кармана, кинув их почти в лицо Хёнджину. — Надеюсь, хоть они наконец подействуют, — выплюнул он, хлопая бедной дверью что есть силы. — Спасибо, что хоть дверь закрыл, — сладко сказал Хёнджин, потягиваясь на диване, отчего под ним раздался явно звук лопнувшей пружины. — Ещё одна, — раздражённо простонал он, с резким вздохом обратно ложась на него, будто от этого диван резко принял бы человеческий вид. Хёнджин взял таблетки, даже не посмотрев на название, и кинул их в стену, сгибая упаковку картона. Ему нравилось его состояние, нравились привычные симптомы. Потому что их отсутствие меняло бы привычную жизнь, а нестабильность пугала его больше, чем сеанс с психотерапевтом. Диагноз ему поставили уже давно, с подросткового возраста, когда он начал ловить животных во дворе и расчленять их, чтобы достать мозг, с удовольствием его разматывая и подвешивая как своего рода ужасное украшение на деревьях. Особенно он любил класть трупы кошек и крыс перед дверьми соседей, чтобы потом спрятаться под лестницей, и, едва сдерживая смех, смотреть за их реакцией. Они всегда пугались, но после того, как узнали, что он болен, стали смотреть с сочувствием, убирали трупы животных молча, не реагируя. Соседи слишком поумнели, и Хёнджину это не нравилось. Поэтому он нашёл новое развлечение. В школе его начали называть «псих», «изгой», «аутист», и подобными якобы обидными прозвищами. Хёнджину было бы обидно, если бы они называли его «доброжелательный». Потому это означало бы, что они отрицают его врождённую жестокость, которой он, в силу своего внутреннего чувства превосходства, гордился. Но они надоедали. Нарочно пытались вывести из себя, чтобы посмотреть, как псих сорвётся и наконец покажет, насколько он больной. И Хёнджин показал им. Затащил одного из них в туалет, с силой ударив головой об щербатый угол раковины. А потом задрал голову наверх, пальцами раскрыв глаза этого идиота, как он тогда мог его называть. Он капал в них антисептик, с удовольствием слушая его вопли боли, как глаза краснеют, а сосуды лопаются. Другие могли только слышать, что происходило за дверьми, и вскоре в них из-за криков начал ломиться уже учитель, требуя немедленно впустить его. Тогда Хёнджину пришлось открыть дверь, где на полу истерически трясся парень. У него была сожжена роговица глаз, и вскоре он ослеп из-за отсутствия должной медицинской помощи, что не было удивительно для их района. Хёнджин, услышав это позже, едва сдержал улыбку. Зачем ему целый пыточный стол, если над человеком можно издеваться, даже будучи дома и без острых предметов? С тех пор любые его враги и соперники слепли, и Хёнджин использовал и мыло, и антисептик. Одному отрезал зрительный нерв и вытащил глаза, потом заставив съесть их. Люди, которые заметили слишком много, лишались зрения, чтобы не увидеть больше ничего. За его преступления ему ничего не делали, ведь его никогда не подозревали, а, может, просто не хотели морочить себе голову. Он же больной, и плевать всем было, что диагноз неправильный и вовсе у него не аутизм. Но это всегда было ему на руку, и Хёнджин об этом не беспокоился. В какой-то момент ему не повезло. Прямо на середине пыток очередного человека, который ему не понравился, его заметили. Какой-то парень проходил по переулку, когда услышал приглушённые крики, и решил проверить. Хёнджин тогда хотел без колебаний вырвать глаза и ему, но его с силой перебросили через себя и он приземлился на спину, отчего воздух выбило из лёгких. Он навис прямо над ним, и его имя потом Хёнджин запомнит как Минхо. — Что ты тут творишь? — прошипел парень. Что слегка удивило Хёнджина — отсутствие ужаса. Он даже не посмотрел в сторону избитого человека около стены и бутылёк антисептика рядом. Будто видел подобное каждый день. — Человека пытаю, не видно? — усмехнулся Хёнджин. — Это, если ты не в курсе, нужно делать не на виду у всех. Какой диагноз у тебя бы не был — тебя куда-нибудь запихнут. И если не в тюрьму, то в психушку. Там ничуть не лучше, поверь мне. Так в жизни Хёнджина появился человек, которого он мог бы назвать другом. Минхо был больным, как и он. Только вот отличался он тем, что пытался избавиться от этого диагноза. Будто дар уметь делать больше, чем кто-либо другой, ему не нравился. А вот Хёнджину нравилось своё отсутствие эмоций и эмпатии. Это давало ему возможность издеваться над кем угодно и не сходить с ума. По большей части потому, что дальше уже, наверное, некуда. Он научился жить со своей болезнью, как с частью себя. Будто это было что-то вроде дополнительной хорды в сердце — не должно быть, но с этим жить можно. Иногда ему казалось, что так даже лучше. С шизофренией мир не выглядит таким, каким он является. С диссоциалльным расстройством личности у тебя всегда есть кто-то, кто вроде и ты, и не ты одновременно. Жизнь становится интересной, таинственной. И это намного лучше, чем каждое утро просыпаться без нового плана издевательств, которые не давали ему сгнить на старом диване в гостиной. Потому что сколько бы он не строил в себе эту неприкасаемость, что по кирпичику закрывала бетонной стеной сердце, он был лишь излишне самовлюблённым эгоистом с расстройствами, которые сделал преимуществом, а не недостатком. Он романтизировал и превозносил то, что слишком больно ранило в детстве, когда мир детскими глазами хотелось раскрасить асфальт и стены в красный. Не признал бы он этого, но эта правда останется где-то в глубине души, как колющий ткани кусок лезвия. Хёнджин перевернулся набок, устало вздохнув. Приходилось напоминать себе удовлетворять базовые потребности организма, иначе он мог не есть и не спать неделями, пока не упадёт из-за истощения. Иногда он жалел, что не может не делать этого месяцами, а может даже годами. Подобная неважная рутина была бессмысленной тратой времени, и те восемь часов или сорок минут он мог бы потратить на что-то явно лучше. На время ему пришлось завязать с любимым занятием, потому что риск того, что его вновь поймают, был слишком высок. В одном Минхо был прав — его могут запихнуть в психушку. Это ему не нравилось — сидеть в комнате с мягкими стенами, будто жалкий псих, который бьётся головой об стену и не может и слова связать. Хёнджин не был таким. Он мог ходить, говорить, вести себя как вполне вменяемый. За те годы пребывания в обществе он старательно изучал поведение людей, как они реагируют на разные события и как выглядят эмоции в разном их проявлении. Так он научился вести себя как нормальный человек, хотя за те годы когда он учился показывать эмоции ему не раз говорили, что он будто их изучает, будто учиться им быть. Интересно, что хоть в одном эти люди были как никогда правы. Только вот притворяться человеком было скорее оскорбительно. Пародировать таких существ приносило отвращение, но приходилось преступать через свои принципы ради своего же блага.

***

Фиолетовый, неоновый свет вывески клуба почти болезненно пульсировал на его лице. Пальцы приятно, до онемения, холодил стакан с алкоголем, лёд в котором давно растаял. Он даже не знал, что пьёт. Из-за наркотиков перед выходом из дома его зрение скорее напоминало астигматизм, и буквы сливались в одну белую полосу, поэтому он наугад указал напиток в меню. На вкус ощущалось как какой-то дешёвый коктейль, вроде «Секс на пляже», или подобного излишне громкого названия, которое, хоть и цепляя глаз, никак не оправдывало своей популярности. Позади, за дверьми бара, слышались громкие басы музыки и голоса людей. Вернуться в эту адскую дыру, чтобы выпить что-нибудь ещё, казалось самой настоящей пыткой. Такой, которой он явно себе не желал. Поэтому он кинул пластиковый стаканчик в мусорный бак, от края которого тот отскочил и упал на землю. Хёнджин даже не думал нагнуться и поднять его, будто это не было достойно его внимания. — Эй, выблядок. Тебя мать не учила, что мусорить — плохо? — раздался за спиной грубый, насмешливый мужской голос. По венам сразу растеклось знакомое ощущение. Вот он. Шанс наконец вспомнить про свои любимые пытки после долгих месяцев самоизоляции. Но образ больничных мягких стен был как отрезвитель в голову, и он заставил себя не думать. — Некому было учить, — спокойно, почти безразлично ответил Хёнджин, закуривая сигарету. Горячий дым на контрасте с холодным воздухом ощущался как болезненный перепад температуры в детстве, когда ледяные руки обдавало горячей водой. Эта была изысканная боль, к которой он поначалу относился неоднозначно, прежде чем войти во вкус и начать нарочно морозить руки в отсеке морозильной камеры в холодильнике, чтобы потом с удовольствием сунуть их под кипяток. Он отчётливо помнит, как мать потом ударила его за такое проводом по рукам и пальцам, отчего на них остались уродливые, багрово-синие гематомы. Их он мазал мазью от ожогов — единственным элементом медицины в их доме — с горячими слезами на глазах, пытаясь не давить слишком сильно. Тогда он не мог понять, почему его бьют за это. Разве не все дети в детстве причиняли себе боль нарочно? — Подними и выброси в мусорный бак. Не сахарный, не рассыпешься от такого подвига, — мужчина лениво, вальяжно начал подходить к нему, кивнув подбородком на пустой стакан из-под напитка. — Не хочу, — просто ответил Хёнджин. Даже если бы он и хотел поначалу выкинуть этот чёртов стакан — сейчас он не делал этого чисто из-за принципа. Не видел ведь он их равными себе самому. — Тебя никто и не спрашивает. Ты здесь не главный, так что делаешь то, что я говорю. Иначе получишь по своей смазливой мордашке кулаком, если не чем-то более тяжёлым, — казалось, мужчина рьяно верил, что подобные запугивания имеют над Хёнджином хоть какой-то эффект, будто он не слышал такое с детства, в итоге и вправду созерцая нечто намного хуже. Жалко, однако. — Например? — Хёнджин слегка наклонил голову набок в наигранно искреннем интересе. Отчасти ему и вправду было интересно, чем же таким его могут ударить. Один из мужчин вышел вперёд, крутя в руке железную бейсбольную биту. — Как неожиданно, — разочаровано сказал Хёнджин. — А я-то надеялся на что-нибудь более креативное. Мужчина усмехнулся, толкаясь языком в внутреннюю сторону щеки. — Интересно. И кто же ты, смею спросить, такой, чтобы так с нами разговаривать? Хёнджин вздохнул, бросая сигарету в лужу на асфальте. Она с шипением потухла, выпуская последнюю струйку дыма, прежде чем погаснуть окончательно. Все эти показные угрозы, бессмысленные размахивания оружием в жалкой попытке запугать или вселить страх, раздражали. Особенно когда он знал, что если бы перед выходом доза была чуть больше, сейчас он не видел бы границ и просто набросился на этих ублюдков. Благо, героин — не кокаин, поэтому образ комнаты с мягкими стенами всё ещё всплывал в голове каждый раз, когда кожу вновь покалывало от предвкушения крови. В конце концов, это были лишь районные бандиты, которые хоть и заморочились над внешним видом, но всё же мало что в действительности могли сделать. Нехватка финансов и опыта в уличных боях делала их бешеными собакам на привязи, которые, брызгая слюной, гавкали на всех. Стоило только отвязать их. — Понятия не имею. Я даже имени своего не знаю, — наигранно сокрушаясь, сказал Хёнджин, намеренно говоря это как можно искреннее. — Он что, больной? — насмешливо пробормотал один из мужчин другому, стоящему позади. — Мне кажется, что вести с ним диалог — всё равно что говорить со стеной. Пойдёмте лучше, пока он не начал плести что-то про заговор. Мужчины, бросив острый взгляд на Хёнджина, пошли вглубь тёмного переулка, оставляя после себя тошнотворный запах перегара и дешёвой кожи курток. Хёнджин медленно втянул прохладный воздух. Лёгкие приятно покалывало, отрезвляя тяжёлую от химикатов голову. Он уже не помнил, когда последний раз видел свои зрачки в нормальном состоянии, а, может, просто слишком нечасто видел себя. Неплохо бы попробовать прекратить колоться на неделю-две. Может, именно наркотики не дают увидеть мир в более приятном виде, застилая пеленой потенциальную жертву или нужную эйфорию от вида крови на своих руках. Хотя раньше было наоборот. Он медленно пошёл по мокрому от недавно прошедшего дождя асфальту, на котором отражался оранжевый свет местной иллюминации. Кроссовки хлюпали по лужам, а дыхание вырывалось из губ клубами пара, растворяясь в воздухе. Где-то вдалеке послышался звук полицейских сирен, и позже бессвязное бормотание студента, который на ходу повторял абзац по биологии. Хёнджин взглянул на часы. Без двадцати девять. Слишком рано, чтобы идти домой, но слишком поздно, чтобы слоняться по улицам. Особенно когда его могут остановить и увидеть, что он находится под наркотическим опьянением. Было бы весело попробовать сидеть в машине с холодящими кожу металлическими наручниками, но он ещё успеет попробовать это чувство. Возможно, даже в скором времени. Он бездумно завернул в какой-то переулок, проходя мимо ресторана, из которого доносилась лёгкая итальянская музыка. Фонари отражались на дороге жёлтыми точками, иногда ловя отражение в лужах воды. В воздухе витал аромат выпечки из пекарни неподалёку, но он шёл прямо. Туда, где еду найдут только каннибалы или голодные собаки, а свет — по полыхающим огнём домам. Здания поменялись. Окна становились всё более пыльными, тёмными, будто люди изолировались за шаром грязи. Фонари, — или то, что от них осталось — были либо разбиты и с вынутыми вандалами лампочками, либо болезненно мерцающими в темноте. Здесь царила мёртвая тишина, рождённая не из спокойствия и гармонии, а из трупов и молчания, за которое большинству платили. И почему-то именно такую тишину он любил больше, чем ту, которая царит на уютных улицах в пригороде. Он медленно поднялся по ржавой пожарной лестнице одного из зданий. Каждый шаг по ступеньке мог стать последним, треснув под его весом. Но то ли судьба не хотела так легко его отпускать, то ли старые мастера и вправду знали толк в строительстве, и он без происшествий добрался до крыши пятиэтажного здания. Крыша была с бетонным полом, трещинами в углах на стыке сплошных перил и пола. Провода тянулись прямо над ней, в некоторых местах свисая слишком низко, почти касаясь земли. Где-то были видны порванные части с оголёнными проводами, на которых изредка потрескивал фиолетовый ток. Хёнджин подошёл к краю, оперевшись на перила. Город снизу был почти сплошным тёмным пятном, чёрным морем, где одинокие огоньки домов иногда нарушали идеально выстроенный фасад кладбища, а не жилого района. Переулки между домами были узкими, будто изначально нарочно сделанными, чтобы у людей был меньший шанс спастись и убежать при нападении сзади. Он мог бы ходить сюда ради развлечения, но убивать или пытать здесь — всё равно что ловить рыбу в специально построенном для этого бассейне. Это приносит удовольствие, но не такое, как от самого процесса и желанной награды в конце. А он не любил лёгкую добычу.

***

Телевизор с треском погас, но фигура, лежащая на диване в неприродной позе, даже не вздрогнула. Его тело казалось почти безжизненным, и только слегка поднимающиеся рёбра указывали на то, что он жив. Бессонная ночь была проведена привычно — бесконечные блуждания по самым тёмным переулкам и районам. Ему нравилось растворяться во тьме, ощущая, как тело сливается с ней воедино. Было в этом что-то родное, как фотографии в коридоре родительского дома или комната с плакатами любимых групп на стене. Что было забавным — он на самом деле мало что помнил о своём детстве. Период с пяти до десяти лет были будто провалом в памяти, и сколько бы времени не прошло, он всё равно никак не мог вспомнить ничего. Ни звуков, ни образов. Абсолютная пустота. Хёнджин потянулся на диване, пружины привычно заскрипели, будто вот-вот должны были лопнуть окончательно. Он уставился в потолок, рассматривая узоры из трещин на штукатурке. В детстве он любил смотреть на них, пытаясь разглядеть в них образы. Обычно он видел людей или животных, и только иногда какие-нибудь растения. Этим он занимался, когда мать ещё не вернулась с работы, а отец лежал где-то на улице, и он, в силу своего малого возраста, не мог затянуть его домой. У него не было другого представления о мире, ведь иного примера семьи он ни разу не видел. Он ни с кем не общался, на улице никогда даже взгляд не поднимал. Хёнджин жил в своего рода пузыре, где за пределами которого иное было чем-то непривычным и странным. Это распространялось на всё, и когда он видел, как дети плачут из-за удара, он не понимал, почему те так реагируют. Поначалу ему тоже не нравилось, но к этому же можно привыкнуть и получать удовольствие, верно? В школе на подобные фразы или проявление странного проявления учителя никак не реагировали. Всем было плевать на какого-то «не такого» мальчика, когда там все были «не такими». Он попросту затерялся среди тех, кто был излишне агрессивен или слегка недоразвитым. Его рисунки с жуткими образами, слишком зрелые мысли — всё это было благополучно тихо озвучено в кабинете, но не услышано. Он стал невидимкой, которая иногда творила дичь. Это, дабы не нагнетать ещё больше, было оправдано тем, что он ещё маленький, и вероятно, не понимает. Хотя Хёнджину казалось, будто он часто понимает даже слишком много. На телефон пришло уведомление. Поначалу он даже не думал смотреть, от кого оно. Ему никто не писал и не звонил уже больше года, если не больше, а на сообщение от Минхо он не надеялся тем более. Но надоедливый звук не превращался, будто отсутствие ответа для отправителя означало не то, что человек занят, а что нужно начинать заваливать его звонками и сообщениями. — Да кому я нужен? — раздражённо простонал он, поднимая ослабевшей от недавно выкуренного косяка рукой потрескавшийся телефон. На экране висели уведомления из «Сообщения». Тех, которые можно было открыть при нажатии на контакт в телефонной книге. Старых, как мир. Общение ему не нужно было в принципе, но, к сожалению, все средства связи оборвать он не мог, иначе есть вероятность того, что он благополучно пропустит заветное сообщение о том, что его увозят в психушку. Самостоятельно он туда не пойдёт, но если выпадет такая возможность, сопротивляться он бы не стал. «Собираются проходится по «действующим» наркоманам, пропустившим рехаб. Ты следующий. Нашли в регистратуре школы.» Хёнджин усмехнулся. Он мог поспорить, что ему пишет Минхо. — Надо было давно разбить эту херню к чёртовой матери, и не забивать себе голову, — выдохнул он, почти кидая телефон на пол. Экран был уже давно в трещинах от падений, которые случались слишком часто из-за его нетрезвого состояния. Хотя проще было бы назвать разы, когда это было в трезвом или сознательном состоянии. Их он мог назвать на пальцах одной руки. Звук, само собой разумеется, не выключится сам по себе. Поэтому ему пришлось с усилием поднимать тело с дивана, почти на четвереньках беря телефон и нажимая кнопку уменьшения звука. Кнопка заела, с раздражающим звуком застрявая. — Блять, — выругался он. Лишний раз портить нервы он не собирался, поэтому вместо этого телефон полетел в стену, повторяя судьбу таблеток, жалобно треснув. Хёнджин расслабленно выдохнул, опираясь спиной на диван. Или, точнее, на то, что от него осталось. Футболка, выцветшая и изношенная, прижималась к телу, почему-то раздражая его. Внезапно появилось желание её снять, лишь бы не ощущать это неприятное покалывание на коже. Он встал с пола, подходя к своему зеркалу в комнате, которую когда-то мог назвать своей. Лёгким движением он снял с себя ткань, открывая вид на болезненное тело. Кости выпирали, будто были обтянуты только тонким слоем кожи, хотя и та не особо казалась живой, за годы употребления приобретя почти серый оттенок. На венах были следы от иглы, на запястьях — шрамы от сигарет. Рёбра отчётливо поднимались и опускались с каждым вдохом, отчего по нему буквально можно было учить анатомию. Раньше такое тело могло бы вызвать у него отвращение, но сейчас он не чувствовал... ничего, даже несмотря на свой почти больной перфекционизм. Он просто смотрел на себя, и даже то, что он выглядел так, будто умирал, не заставляло ощущать никаких эмоций по отношению к тому, что видел. Взгляд скользнул выше, к лицу. Под глазами были тёмные, коричневые круги, губы были настолько сухими, что трескались где-то посередине, раскалываясь на две части и вечно покрываясь ссадинами. Глаза скорее напоминали чёрные, бездонные колодцы. Пустые и холодные. Такие, в которые, нырнув, утонешь, не успев моргнуть. Человек после употребления. Три долгих года, где он попробовал почти всё. Начал он с марихуаны, которую курил лишь чтобы сохранить холодность разума. Потом чаще, когда стены начинали плыть перед глазами. И с каждым разом — больше, сильнее. Он растворялся в своей зависимости, как в спасении или смысле жизни, будто это было единственным, в чём он когда-либо нуждался. Хёнджин понимал, что это убивает тот огонь, из-за которого ему хотелось выйти на улицу и устроить резню. Но почему-то именно это одновременно и стало причиной начать уничтожать этот огонь. Ему нравилось то, на что он был способен. Только вот что-то в нём говорило голосом дьявола, что это ненадолго. Что чем дольше он будет погружаться в это, тем глубже затянет себя, и, в конце концов, станет одним из тех, кто бьётся головой об стену. Одним из тех, кого всегда презирал. Хёнджин повернулся боком, с клиническим вниманием рассматривая углубление в районе живота, острые углы рёбер и сухожилия с костями, которые перекатывались под кожей при малейшем движении. Скелет не свяжет, не заставит глотать собственные глаза и остальные части тела. Сейчас он не способен на это.

***

Утро началось как обычно — со звуком открывающейся банки пива. Хёнджин сделал глоток прохладного напитка, наслаждаясь тем, как пузырьки лопались на языке. Вчерашнее напоминание о том, каким беспомощным он сейчас стал, во что превратился, ничего не дало. Ведь некоторые вещи не меняются. Он не видел причины выглядеть презентабельно, как говорила его мать, когда социум видел его в лучшем случае раз в полгода. Он вздохнул, ставя внезапно ставшую тяжёлой банку на стол. Подъём с дивана был трудным, будто его кости было сложно поднять. Его могли бы избить в подворотне, учитывая его тело, которое могло развалится от прикосновения и рассыпа́лось при каждом неосторожном вдохе. Он был слишком жалким и слабым для того, чтобы совершать всё то, что так сладко представлял в своей голове перед сном. Он надел куртку, которая за пять лет ни разу не стиралась, едва застегнув её из-за заевшего замка, открывая дверь с неприятным скрипом. Он мог от него избавиться и заодно избавить свои уши от лишней пытки, помимо собственного голоса и голоса Минхо, но даже на это желание давно пропало. Сейчас ему хотелось лишь достать новую дозу и потеряться в эйфории, что пленила его разум слишком быстро. Летний, вечерний воздух обдал лицо. Последний раз он выходил на улицу для прогулки в более-менее светлое время суток примерно... даже это он уже не помнил. Даты путались с количеством костей к человеческом теле, а время — с химическими формулами. И это часто мешало.

***

Обычно он пытался избегать таких мест, где было большое скопление людей. Не по причине боязни, что даже звучало в отношении к нему глупо, а потому, что иногда его взгляд сам по себе находит тех, кого он мог бы убить сейчас проще всего. Будто он мог ясно видеть кровавую картину того, как он вгрызается в шею этой девушки, стоящей слишком близко к нему. Он мог бы просто наклонится, и всего за несколько секунд закончить её жизнь, планы, мечты. Это чувство власти, того, что он мог решить судьбу кого угодно, опьяняло. Но это было метро, в котором любое движение, которое показалось кому-то достаточно жёстким, могло быть выставлено в сеть. Иногда Хёнджину было смешно с этого контраста: люди могут так придирчиво относится к социальным нормам, выкладывая на всеобщее обозрение оплошности других и всячески «осуждая» их действия, хотя на деле всё, что они делали — гневно печатали тексты про то, как важно уважать других и как необходим лучший контроль общества. И это всё считалось сравнимым с заявлением в полицию. Хотя, к сожалению, зверское убийство в метро явно не ограничится обсуждением медийных личностей. Это уж точно пойдёт намного дальше, и в какой-то степени он был рад. Главное, чтобы ему в таком случае не дали какое-нибудь ублюдское прозвище по типу «Кровавый Грызун», если он решит дать импульсивным мыслям победить и всё же заточит зубы о чью-то шею. — Мужчина, отойдите от двери. Вы мешаете людям, — раздался скрипучий, как у старой вороны голос. Он медленно повернул голову, будто удивляясь такой наглости. На него злобно смотрела пожилая женщина лет семидесяти, и либо у неё проблемы с головой, либо отсутствует инстинкт самосохранения. Желание разорвать, порезать на куски, удвоилось. Да уж, он прямо-таки выиграл лотерею. Проблемы с головой и агрессией — то что нужно среднестатистическому мужчине в свои... а сколько ему, собственно, лет? Этот вопрос надоедливо засел в голове, и он пока что решил убрать его подальше, ведь чтобы донести даже своё недружелюбие (казалось, о какой дружбе идёт речь) нужно было доказывать способом коммуникации, или, как альтернатива, применением физической силы. — Извините, мэм, — натянуто улыбнулся он, скрипя зубами, и сделал шаг в сторону. Эта вежливость буквально сжигала изнутри, ведь единственная вещь, которую он не мог полностью себе позволить, это полное отсутствие какого-либо уважения к другим. Ему было плевать на мнение окружающих, но некоторые социальные нормы он соблюдал полностью по причине того, что нарушение могло бы принести слишком много проблем. Тем более, он старался по минимуму любым образом светится на телевизоре или в соцсетях, не особо желая становится «рабом технологий». В конце концов, всё это было создано для цифровой коммуникации, которую он старательно избегал. Смысла в этом всём попросту не было. Двери открылись с щелчком, люди толпой начали почти выпадать из вагонов метро, будто их жизнь зависела от того, какими по счету они оттуда выйдут. Поездки на метро в час пик были явно не лучшей идеей, но ехать ближе к ночи тоже не принесло бы меньше проблем. На его жизнь могут покуситься, и в таком случае Хёнджин за себя не отвечает. Он слишком давно не видел крови, даже в самом небольшом количестве, на своих руках. Это сводило с ума, хотя куда ему дальше можно сойти с ума? Но он знал предел, и мог легко его назвать. Пределом была потеря рассудка. Когда самоконтроль полностью исчезает, и происходит своего рода деградация. Разум человека контролируется простым алгоритмом: хочу — получу. И это варьируется очень, очень обширно. От обычного голода до жгучей, непреодолимой жажды крови. Именно таких Хёнджин презирал, ведь эти люди не смогли удержаться на этой тонкой грани, позорно упав в безумие, где контролировать себя больше не было возможным. Именно таких сажали за клетку, как животных, которыми они и являлись, отгородив от общества. Именно такие бились головой об стену, и он никогда не хотел опустится до их уровня. Поэтому он вышел из метро тихо, не скользнув пальцами в карман, чтобы проколоть сонную артерию парня, который толкнул его в сторону, чтобы пройти вперёд первым. Это он называл самоконтролем.

***

Стерильный запах больницы наполнил лёгкие, как ядовитый дым. Яркий свет бил в глаза до головокружения, пока перед ним не начали появляться различные фигуры. В детстве он тоже так часто делал, но просто потирая глаза, дабы увидеть, как рисунки, напоминающие верёвки, превращаются в неоновый зелёный туннель на чёрном фоне. Это было что-то вроде галлюцинаций, и дело в том, что, возможно, это они и были. На стойке регистрации сидела девушка, которая будто жила на кофе и сигаретах, иначе не скажешь. Хёнджин заметил это по лёгкому тремору в руках и знакомых круглых шрамах на запястьях и кистях. Раньше он тушил сигареты аналогичным способом, но потом не смог найти живого места, где можно было бы их приложить. Пока что это были только запястья, ведь его кисти рук ему нравились. Девушка, подняв глаза, под которыми, будто угольные пятна, лежали тени усталости или бессонницы, улыбнулась ему. Это была фальшивая, почти пластмассовая улыбка — та, которую используешь на автомате только потому, что привык. — Чем могу помочь? — её голос был хриплым, слегка скрипучим, и в нём Хёнджин безошибочно услышал последствия долгого курения. — Хочу пройти курс реабилитации после зависимости, — ровным голосом сказал он. Смысла врать или говорить о себе в третьем лице он не видел; в конце концов сюда всё равно придёт именно он. — Имя? — она даже не дрогнула, а Хёнджин и не ожидал иного. Он здесь не первый и не последний. Тем более учитывая, что то, что он самостоятельно сюда пришёл, создаёт впечатление, будто он действительно хочет стать лучше. С этим согласиться он не мог. — Хван Хёнджин. Она записала его имя в колонну под номером «15 783», что наглядно показывало число посетителей. Не очень много, учитывая их население и длительность существования реабилитационного центра, но всё же не каждый наркоман приходит лечиться. — От чего зависимы? Здесь Хёнджин запнулся. Хотелось бы попросить её уточнить, что она имеет ввиду — вид веществ, от которых он был зависим, или от типа зависимости. — Наркомания, — короткий ответ её устроил. — Что ж, значит, вам в кабинет девятнадцать к доктору Киму. Девушка передала неприятно шуршащие бумаги с направлением, слегка задев его кожу острыми ногтями с облупившимся чёрным лаком. — Спасибо, — всё так же ровно, бесстрастно сказал он. То, что девушка не задавала лишних вопросов или не делала ненужные паузы при «шокирующих» ответах было только плюсом, когда ему нужно было сделать всё быстро. Коридор был длинным, с белыми стенами и пожелтевшей от времени кафельной плиткой. Под потолком по углам изредка можно было увидеть паутину или мокрые пятна от протекающей крыши, а каждая новая дверь — идентична предыдущей. Здесь и будучи здоровым можно сойти с ума. Кабинет с такой же облупленными, как и ногти той девушки, цифрами, был примерно в конце, с деревянной дверью, краска с которой скатывалась от количества её шаров. Он тихо постучал костяшками, почти сразу дёргая металлическую ручку, сперва заглядывая внутрь, прежде чем полностью войти. Первое, что бросилось в глаза — окно прямо напротив двери. Оно занимало добрую часть стены и открывало вид на весьма потрёпанный двор какого-то из жилых домов поблизости больницы. На первый взгляд — отпиралось слишком сложно, и он предположил, что на это были причины. — Добрый день, — прозвучал спокойный голос доктора Кима. Он Хёнджину не понравился сразу — уж слишком он напоминал голос его отца. — Вы ко мне по направлению? — Именно, — сухо ответил Хёнджин. Больше ему хотелось уйти, хлопнув дверью, но он был обязан пройти хотя бы один курс этого лечения, иначе последствия будут негативными исключительно для него. По нему на этот раз прошлись серьёзно. — Я подписался на курс лечения наркотической зависимости. Глаза доктора слегка сузились. Возможно, он ожидал чего-то ещё после этих слов, и неприятная мысль, что он догадывается, что там зависимостей намного больше, чем одна, сжала рёбра Хёнджина. Хотя нужно быть слепым, чтобы не заметить впалые щёки и тёмные, коричневые синяки под глазами, которые были на его лице уже скорее как элемент внешности, чем недостаток. А особенно учитывая то, что Ким, в конце концов, врач. — Хорошо. Садитесь напротив, — всё же сказал он, указывая на стул перед своим столом. Справа от стола Хёнджин заметил белую дверь, которая, вероятно, вела в ещё одну комнату. Возможно, это просто склад или кладовка, а может, основное помещение терапии. Он не особо разбирался в этом. — Итак, начнём сначала. Меня зовут доктор Ким, я работаю в сфере реабилитации людей, страдающих от наркотической зависимости, уже на протяжении десяти лет. Если вы не против, начнём сперва с опроса. Первый вопрос: какие вещества употреблялись и как давно? Хёнджин не спешил отвечать сразу. Очевидно, он не станет говорить правду. В конце концов, он здесь далеко по своей воле и даже не по воле Минхо. Можно сказать, что это скорее вынужденная ситуация, в которой он не очень хотел оказаться. В этот момент даже психбольница с «родными» белыми — как их, по крайней мере, описывали многие — стенами выглядела соблазнительнее. — Два года. Употреблял только кокаин, — не дрогнув, сказал Хёнджин. Он понимал, как важно говорить так, будто это действительно правда. Врач сразу может заметить ложь, а то, что такие, как он, часто врут на приёмах, желая скрыть намного более плачевное состояние, явно случалось не один раз. — Как часто и в каких количествах? — подняв глаза от бланка, спросил доктор Ким. Он слишком внимательно следил за каждым его микродвижением, и это слегка нервировало. Обычно компетентность в таких реабилитационных центрах — редкость. — Примерно пять раз в неделю, и в количестве около ста грамм, — на ходу выдумал Хёнджин, не задумываясь. Главное потом не забыть, что он говорил. Потому что он почти уверен, что при заполнении его карточки пациента Ким наверняка «случайно» забудет какую-то деталь и переспросит, чтобы убедиться в достоверности информации. — Были ли у вас попытки бросить раньше? — ручка в ожидании зависла над бланком. — Нет, — твёрдо ответил Хёнджин. Это было единственной правдой за последние пять минут. — Принимаете ли вы какие-то лекарства? Эти вопросы уже начали его раздражать. Он не готов выдумывать столько информации, которую потом могут запомнить лучше, чем он. Да и тем более, что за лекарства он имеет ввиду? В аптечке у него обычно было только то, что Минхо ему клал, когда решал наконец проверить, не сгнил ли он окончательно. В остальном Хёнджин совершенно никак не заботился о своём здоровье, и, соответственно, лекарств не принимал. Он мог бы придумать что-нибудь, но здесь даже не знал, что бы такое сказать, чтобы не пришлось придумывать ещё больше. — Нет. — Есть ли поддержка семьи или друзей? На этом моменте Хёнджину хотелось усмехнуться. Конечно, есть. Каждый раз видя могилу матери и отца он прекрасно чувствует их поддержку. — Семьи нет. Ни собственной, ни родной, — лениво ответил он. Доктор Ким слишком долго скользнул по нему взглядом, будто смакуя его слова, пытаясь почувствовать ложь или приукрашивание. Но Хёнджин прекрасно знал, где стоит соврать, а где нет. В любом случае, срок и тип употребления веществ они никак не проверят, а остальное — вполне. — Что ж, судя по вашему внешнему виду... — его взгляд ещё раз оценивающе скользнул по Хёнджину. — Вы и вправду нуждаетесь в помощи. Вы приняли что-нибудь перед выходом? Вопрос звучал почти до тошноты мягко. Таким образом с ним не разговаривали никогда, и любое обращение в таком тоне было как что-то мягкое, разлагающееся в глотке. Что-то вроде забытой еды в раковине. И главное — соврать он не мог. Его в любом случае проверят, а он не помнил, что именно принял и принял ли вообще. Провалы в памяти в последнее время стали не редкостью. — Нет, — всё же сказал Хёнджин. На этот раз он решил действовать без предварительного плана, и всеми костями ощущал, что делает дичь, о которой вскоре пожалеет. Доктор выдержал паузу ровно столько, чтобы напряжение неприятно закололо кожу, прежде чем закрыть бланк, прерывая зрительный контакт скорее как шанс на вдох, чем признак неуверенности. — Что ж, тогда сделаем тест на наличие веществ в крови. Таким образом мы узнаем, не осталось ли что-нибудь, — он мягко улыбнулся, но глаза оставались такими же острыми за прямоугольной оправой очков. Хёнджин не сделал ни малейшего движения, давая понять, что на него эти слова совершенно никак не подействовали. В брошюре центра синими буквами красочно рассказывали о доброжелательности докторов и современности как интерьера, так и подхода к пациентам. Но он ярко чувствовал презрение в свою сторону от каждого, кого встречал в коридоре по дороге к ресепшену. Будто шёл не на исправление, а на торговлю. Хотя на самом деле он и вправду не хотел исправляться. Он физически не мог жить иначе. — Хорошо. Мы пойдём в комнату справа, так ведь? — решил убедиться, насколько далеко находится место, в котором совсем скоро его ложь, шитая белыми нитками, развалится. — Именно, — улыбка Кима теперь стала напоминать оскал. — Проверять вас будет мой помощник и по совместительству стажёр в психбольнице, с которой мы сотрудничаем. Лучше для удобства называйте его доктор Ли. Доктор Ли. Мерзкая фамилия, которая давно оставила уродливый синий отпечаток пальцев на рёбрах. А главное, он мог прилагать её только к одному человеку. Остальные были скорее чем-то размытым в общем фокусе на нём. — Хорошо, — повторил Хёнджин. Ножки стула неприятно заскрипели по полу, когда он поднялся с него. Этот звук резал уши ещё с детства, и в причине он пока не копался. — Пройдёмте со мной, — вежливо сказал доктор Ким, будто Хёнджин мог бы и не пойти, если бы тот не предложил. Хотя такая перспектива была вполне хорошей. Доктор подошёл к дверям, открывая их ключом из достаточно большой связки. Хёнджин старался рассмотреть, какой из них именно Ким использовал, но единственное, что удалось запомнить — это красный брелок с весьма глупой божьей коровкой. Будто он открывал двери детской поликлиники, а не дверь комнаты, где прочищали наркоманов. Доктор вошёл внутрь, отходя достаточно далеко, чтобы пропустить Хёнджина, и он неохотно зашёл следом. Комната была достаточно простой, с слишком светлым интерьером, чтобы быть элементом реабилитационного центра. Ближе к углу — кушетка с кожаной оббивкой. А за столом сидел парень, который что-то усердно писал в толстом журнале чёрной ручкой. Выглядело это так до смеха глупо, что почти сюрреалистично. Хёнджин — психопат, наркоман, алкоголик, и в принципе зависимый от всевозможной херни — в комнате, где его собираются проверять на наличие наркотиков в крови. Парень, услышав движение позади, повернул голову, чтобы посмотреть на них. Его глаза слегка расширились от вида доктора Кима, и он поднялся, поспешно поклонившись. На Хёнджина он даже не взглянул. — Здравствуйте, — тихо сказал он, и только сейчас перевёл взгляд на него. То, что он сразу увидел в Хёнджине пациента, было видно по глазам. — Это наш новый пациент? — спрашивает почти недоверчиво, будто впервые видит человека после употребления. — Да, доктор Ли, — мягко ответил доктор Ким. — Это Хван Хёнджин, — он повернулся к Хёнджину, будто понять, о ком он, было действительно сложно. Хёнджин лишь неохотно кивнул в знак приветствия, не особо желая как-либо контактировать с этим доктором Ли любым образом. Тот кивнул в ответ, и в каком-то смысле это было даже лучше. Ведь чем менее опытный человек, тем проще ему будет обвести его. Возможно, скрыть своё состояние сейчас будет даже проще. На самом деле, он не ожидал, что сможет сюда попасть. Доза с утра была на уровне чашки кофе для других, а надежды, что у него получится прорваться в именно этот реабилитационный центр, не попав потом сразу же в психбольницу, у него почти не было. Или дело было просто в его небрежном отношении ко всему. — Тогда, доктор Ли, всё как обычно. Вердикт пришлёте мне сразу и я заберу его. Оставлю вас одних, — Ким вновь улыбнулся, и это всё больше напоминало насильное натяжение губ. Будто его лицо кто-то тянул за нити. Дверь закрылась за ним с тихим стуком, и они остались одни. И Хёнджину это вовсе не нравилось. Что-то было в воздухе в этой комнате; как трупный яд, который медленно отравляет, или угарный газ, который убивает ещё до осознания. Это было ощутимое напряжение, которое задевало все нервные окончания в его теле, находясь в постоянной готовности к опасности. Это раздражало. — Садитесь на койку, — почти профессионально сказал доктор Ли. Он уже надевал резиновые перчатки с неприятным звуком, поднимаясь со стула. Он был единственным, кто мог указывать ему, что делать, и вовсе не с разрешения Хёнджина. Это было вполне легально, и с каждой секундой заставляло кровь медленно закипать. Когда он наконец опустился на холодную поверхность койки, рефлекторно рассматривая различные устройства и инструменты на столе, доктор взял небольшой фонарик из ящика. Хёнджин позволил себе выдохнуть на этом моменте. Пока что осмотр не глубинный. — Смотрите на меня, — Ли подошёл к нему, включая фонарик и поднося его к лицу Хёнджина. Пришлось всё же поднять взгляд. Яркий свет неприятно ударил в глаза, заставив слёзы собраться в уголках, прежде чем он моргнул, чтобы избавиться от этого ощущения. Доктор молча положил устройство обратно на стол, что вызвало тревогу. Ему не нравилось ни это место, ни то, что здесь происходило. Он планировал это как прикрытые, дабы его силой не потащили на настоящее исправление, но всё это дерьмо начало набирать обороты, которые были не тем, что Хёнджин изначально планировал. — Я возьму анализ вашей слюны, — предупредил Ли, в очередной раз открывая ящик. И тогда Хёнджин понял, насколько далеко это всё зашло. Кем бы он не являлся, насколько бы раздутым его эго не было, здесь он никто. Здесь он просто наркоман, который сделал жалкую попытку исправления. Или таковым он, по крайней мере, выступает в их глазах. Если этот доктор сейчас возьмёт его на глубинный анализ на наличие наркотиков, то последствий ему не избежать. — Не стоит, — холодно прервал Хёнджин. Доктор Ли замер, пальцы всё ещё были на ручке ящика. Он медленно выпрямился, переводя напряжённый взгляд на пациента. Подобное он слышал не впервые, но, взглянув на его лицо, слова застряли в горле. Этот человек, напоминающий скелета, смотрел так, что хотелось сжаться в углу. Смотрел он с такой ненавистью, будто Ли его семью расчленил, ей-богу. За все те его годы практики и месяцы работы он столкнулся с подобным впервые, но интуиция подсказывала, что здесь нужно быть аккуратнее. — Простите? — осторожно переспросил он. — Я сказал: не стоит, — повторил Хёнджин, медленно поднимаясь с койки. — Не заставляйте меня помимо этой дыры заходить ещё и в полицейский участок. Хёнджин не пытался доказать правдивость своих слов. Он не брал скальпель, который приметил ещё минут пять назад, не приблизился настолько, чтобы угрожать. Но что-то было в этой неподдельной искренности самой сути предупреждения, что заставила доктора Ли замедлиться и не отвечать так, как он в первые секунды хотел. Он ещё не имел дела с психопатом, но мог поклясться, что разговаривает именно с ним. — Вы хотите от меня молчания? — догадался он. Ли ощущал себя в какой-то нелепой игре, где в пасть крокодила нужно было совать руку, и, надеясь, что не останется без неё, угадывать, каким образом её вытащить. — Именно. Тогда эта встреча закончится для нас обоих лучше, чем может в случае вашего отказа. Доктор медленно прислонился бёдрами к краю стола, пальцами на ощупь пытаясь найти скальпель, который, как он знал, лежал где-то там. Это была игра на выживание, и ослабить бдительнось было сродни нажать на курок заряженного пистолета с лишь одним холостым патроном. — Но вы же знаете, что я не могу просто взять и... покрывать вас, верно? — он старался всеми силами удерживать внимание этого мужчины разговором, пока пальцы панически скользили по деревянной поверхности стола, прежде наконец не нащупали спасительное лезвие. Хёнджин не знал, каким образом его внимание слегка ослабло, каким образом острое зрение не выхватило лёгкое движение запястья доктора. Но в следующую секунду он уже чувствовал холодный металл скальпеля на своей шее, который давил ему на сонную артерию. Его реакция была моментальной, рефлекторной. Стоило лезвию коснуться кожи, уже надавливая достаточно сильно, чтобы порвать её, он откинул доктора от себя, слыша грохот падающего тела. В висках пульсировала кровь, глаза медленно застилала пелена, которая отключала рациональное мышление. Он не видел ни своих действий, ни их последствий. Пальцы сомкнулись на чужом горле, надавливая на трахею и видя, как багровеет от нехватки воздуха лицо доктора, как вздуваются вены. Хёнджин уже почти чувствовал приятную сладость от зрелища, где бы его глаза постепенно погасли, но в тот же момент был грубо брошен в сторону, ударяясь спиной об край стола и задевая стул. Доктор Ким, услышав шум, решил проверить, и, увидев происходящее, сразу же вмешался. Это довело Хёнджина окончательно. Он схватил отломанную от удара его собственного тела ножку стула, и засадил острым концом её в шею доктора Кима с мерзким, чавкающим звуком. В его глазах всего на несколько секунд застыл первобытный ужас, прежде чем бордовая кровь хлынула из шеи, заливая белый халат и пол. Только потом Хёнджин перевёл взгляд на человека, который был вторым на очереди по той же участи, которая только что настигла Кима. Доктор Ли замер всего на долю секунды, прежде чем вскочить на ноги, поскальзываясь и едва не падая на чужой крови, распахивая двери кабинета. — Пусть бежит, — усмехнулся Хёнджин. — Я подожду. Взяв пожарный топор со стены, он медленно вышел из кабинета, слушая крики людей, как только те замечали его окровавленную одежду и предмет в руках. Ли в толпе этой не было. Быстрый, сукин сын. Хёнджин замахнулся, с треском вбивая топор в первый череп, который раскололся, как орех. Мужчина упал на землю, дополнительно ломая руку об лавку, на которую неудачно упал, после перекатив безжизненное тело по инерции на пол. Он шёл вперёд, ломая черепа и отсекая конечности всем, кто попадался ему на глаза. Кровь заливала пол, брызгая на стены и потолок. Он не любил оставлять много грязи, но сейчас ему хотелось видеть следы смерти людей по всему центру, на каждой стене и в каждой комнате. Впереди видел, как доктор Ли быстрее всех направляется к выходу, не желая стать следующим. В таком случае, он — виновник всему этому. Если бы сдался сразу, ничего этого не случилось бы. Но его жертва упрямо не шла в руки, поэтому Хёнджин, как принц из сказки, рубил себе путь к нему через тела людей. Он бил и резал без разбора, откидывая их и освобождая себе место в толпе, которая так быстро образовалась на почве паники. Стеклянные двери распахнулись, и доктор, почти падая со ступеней, выбежал из здания, но был сразу же остановлен толпой, которая даже не дала ему подняться с земли. Хёнджин остановился. Если этот парень не встанет, его попросту ростопчет испуганное стадо людей. И он не мог позволить этому случиться, ведь доктор должен умереть от его руки. Набрав воздуха в лёгкие, он вошёл в поток тел, холодных от страха и температуры на улице. Лезвие топора разрывало плоть, кишки падали на землю с отвратительным хлюпом. Люди — и мёртвые, и живые — падали на одну кучу, спотыкаясь об тела и скользя на чужих внутренностях. Но Хёнджин видел лишь одного человека, будто зрение выхватило фокусом только его цель. Он шёл всё медленнее, ведь знал, что эти испуганные, полные ужаса глаза, смотрят именно на него. Вот и настал конец их короткой встречи. Очередная жертва будет мертва. Стоило Хёнджину занести топор, уже предвкушая, как будет выглядеть мозг доктора Ли на асфальте, хватка ослабла, а ноги подкосились, грозя не выдержать тело. В глазах разом помутнело, и он рухнул на колени всего за шаг от Ли, отчего коленный сустав хрустнул. В бедре, чуть выше колена, торчал шприц, что был так позорно ловко воткнут в его плоть. На лице доктора было почти победное выражение лица, будто и не было там того ужаса вовсе. Его пальцы дрожали, халат был грязным от пыли и крови, но он выглядел сейчас таким внезапно сильным, что, казалось, он его недооценил. Хёнджин завалился прямо на него, ощущая, как топор выпадает из пальцев с металлическим стуком на асфальт, на котором должны были быть внутренности доктора, а не он сам. В глазах потемнело, и последнее, что он увидел, перед тем, как отключиться — это сине-красные огни машин, приближающихся к зданию, в котором он должен был похоронить себя окончательно.