Между клеткой и свободой: выбор сделан.

—"Почему?» — этот вопрос, словно тихий выстрел, рассыпался эхом по нервам, заставляя отвести взгляд от этих пронзительно-голубых озер. Он дробил чувства на осколки льда, вонзающиеся в грудь, обжигающие горло привкусом крови. Она значила слишком много, и это пугало до дрожи в кончиках пальцев. Хотелось забиться в свою позолоченную клетку, захлопнуть дверь на все замки, но что-то неумолимо просачивалось сквозь прутья, заполняя душу тягучим, дурманящим ядом. Один взгляд, случайное слово, мимолетное прикосновение — и вот уже паришь над пропастью, опьяненный этой невесомостью, и этот полет пугал до безумия, эти неправильные чувства, крадущиеся в сознание, как воры в ночи. Она, как всегда, утопала в бесформенных джинсах и футболке, хранящей на себе пятно сочинских воспоминаний. Голос охрипший, словно тронутый морозом, глаза — в багровых прожилках бессонницы, или, быть может, непролитых слез? Мария не знала наверняка, но нутром чувствовала — нужно, необходимо вырвать из себя этот ком обжигающей правды, раскаленного добела в сердце. Но слова застревали в горле, словно комья земли в свежей могиле, перерезая гортань острой бритвой. Глаза предательски выдавали смятение — наливались кровью, роняя горькие капли в уголках. И тут — ее рука, невесомо ложащаяся поверх ладони Марии, невинный жест, вызывающий внутри целую бурю. Бабочки, вспорхнув с тревожным шелестом крыльев, заполнили живот щекотливым теплом, которое тут же сменилось ледяным ознобом. — Знаешь, меня совершенно не волнует этот кружок, больше тревожит наша недосказанность. Я хочу говорить, слушать, но главное — слышать… чтобы ты была рядом, чувствовать твое дыхание и любовь. — Ты понимаешь, как я боюсь? Страх заполз в мои мысли, перекрывая кислород чувствам. Боюсь, что это все закончится, что мы совершим роковую ошибку, что из-за одного неверного движения разрушим все до основания. Понимаешь? — Конечно, понимаю. Но я готова ждать. Просто обдумай все, реши, что останется между нами. Маш… я люблю тебя. И… я всегда буду на твоей стороне, помни это, ладно? Я надеюсь, что мы увидимся до моего отъезда… Я буду на это надеяться, несмотря ни на что. Внезапный стук в дверь кабинета грубо вторгается в эту хрупкую реальность. Глаза лихорадочно скользят по знакомым стенам, привычной обстановке, замирают на давно увядшей розе, тоскливо покоящейся на дне стола. Она уезжает сегодня. Всего несколько часов — и их разделят бесконечные километры рельсов, а вместе с ними и эта леденящая душу пустота, предчувствие невосполнимой утраты, сжимающее грудь невидимыми тисками. Два месяца — казалось бы, целая вечность для раздумий, но вечно пунктуальной Марии Генриховне этого катастрофически не хватило. — Войдите, — голос звучит холодно, отстраненно, с нарочито подчеркнутой строгостью. Голова идет кругом от надвигающейся неизбежности. — Я пришла попрощаться. Эта фраза разбивает хрупкое подобие реальности вдребезги, убивая ее безжалостно. — Не стоит… Уходите. Так будет лучше. Я сейчас очень занята, а вы… — взгляд скользит по чемодану, — торопитесь. Счастливого пути. — Глаза, словно пытаясь прожечь дыру, смотрят сквозь копну непокорных кудрей, избегая встречи с любимыми глазами. — Я поняла… была бы дурой, если бы не поняла. Хорошо… Пока. Легкое, едва уловимое касание губ к щеке заставляет Марию судорожно сжать веки, ощущая острую, невыносимую боль. Она уходит, закрывая дверь, и вместе с ней исчезает и то хрупкое самообладание, которое стоило таких усилий. Слезы хлынули потоком, обжигая щеки, и с каждой секундой казалось, что в сердце разрастается бездонная пропасть, которую уже ничем и никогда не заполнить. «Она ушла… окончательно и бесповоротно.» Эта мысль медленно, мучительно просачивается в сознание, вытесняя все прежние устои, перечеркивая всю жизнь до «ее» появления, обнажая болезненную истину: терять больше нечего. Нужно было что-то делать… но теперь уже слишком поздно. Абгарян выбегает из кабинета, впервые в жизни отбрасывая разум в сторону, слепо доверяясь отчаянно колотящемуся сердцу, чьи удары эхом отдаются в висках. Перед глазами, как мучительное кино, проносятся обрывки мыслей: она не успеет, она опоздает… Школьный двор встречает какофонией детских голосов, бегущими спортсменами, стайками смеющихся восьмиклассниц, направляющихся в пекарню… Но ее Татьяны здесь нет. Она уже мчится к вокзалу, и с каждым шагом, отделяющим Марию от ее машины, она чувствует, как ее душа уходит вместе с той, что осталась в прошлом навсегда. Собрав остатки воли в кулак, Мария бросается к своему автомобилю. Все происходит словно в замедленной съемке: она садится за руль, судорожно вставляет ключ в замок зажигания и, не раздумывая ни секунды, выжимает педаль газа до упора. Сердце колотится в бешеном ритме, вторя реву мотора, когда машина, подобно разъяренному зверю, срывается с места, проносясь мимо знакомых улиц, мимо всего того, что когда-то имело значение. В голове пульсирует лишь одна, навязчивая мысль: успеть… Но успеть к чему? Если все уже безвозвратно потеряно? — Маш, я уезжаю… — А как же мы? — Нас не случилось… и никогда уже не будет, — произносит Таня, с трудом сдерживая дрожь в голосе, пряча за маской безразличия бурю эмоций. Она одаривает Марию последней, горькой улыбкой и невесомо касается её шеи, опаляя кожу горячим шепотом: — Я нашла твою кнопку «вкл»… но слишком поздно. Эти слова — словно последний гвоздь в крышку гроба. Сердце Марии разлетается на тысячи осколков, и она понимает, что пути назад больше нет. Она притягивает Таню к себе, заключая в отчаянные, отчаянно крепкие объятия, оставляет невесомый поцелуй в уголке губ, словно ставя жирную точку в их несбывшейся истории. — Я люблю тебя, — шепчет она, и этот шепот, словно эхо из прошлого, навсегда остается в памяти Тани. Она еще долго смотрит в окно, стараясь запомнить каждую черту Марии Генриховны, чтобы навсегда сохранить в своем сердце образ этой женщины и звучание ее голоса.