Правила приручения диких собак

Знакомство с Линчевателем очень схоже с приручением дикого пса — думает Домовладелец, одергивая футболку. Лает и кусает: фиолетовые синяки на коже не сходят уже третий день, а сам Линчеватель бродит где-то рядом, между домов. Иногда подходит близко-близко к Домовладельческому домику с краю всей цивилизации — унылому и косому, незнамо как выстоявшему через всех гостей через него проходящих, — и в эти ночи слышны выстрелы и плач. Домовладелец уже не обращает внимание на это, привычно переворачиваясь на другой бок, но соседская девочка всегда пугается: бежит к нему, стучится робкой, побледневшей от недостатка солнца ручкой, и слезно так просит войти. Немного косоглазая — на ее ресницах всегда застывают слезы, и лицо, непривычно осунувшееся для ребенка, светится прозрачным полотном. Она, конечно, не знает, кто вершит «правосудие» по ночам, и никто из них — ни Линчеватель, ни сам Домовладелец, — не рассказывают. И не собираются; лишать ребенка единственного родственника не хочется, поэтому они молча обмениваются взглядами, и Домовладелец замечает, как темнеет лицо мужчины с ружьем, как только девочка упоминает, что ее отец встал и ушел. Молча приходят к соглашению, что ей лучше остаться на одном месте, пока — если — кошмар не закончится, потому что образ жизни её дяди слишком уж опасен и напорист, а он сам, пускай и мягок с племянницей, долго не вытерпит капризную девичью персону. На Домовладельце висит ответственность похлеще, чем раньше: и за котом уследи, и за девочкой, а Линчеватель таки дышит в спину, клацает зубами, обещая, что пристрелит, если почувствует хоть малейшую угрозу. Домовладелец старается меньше чистить зубы, больше спать и не нервничать. А ещё — пускать людей. Люди приходят и уходят, либо сами, либо под ручку с КЧСником, и Домовладельцу ни холодно ни жарко отдавать их — раньше, может, совесть грызла, но теперь она в доле: какая-никакая безопасность для их «семейки» гораздо важнее, чем парочка жизней. Кот остается приятной стабильностью. И девочка. И Линчеватель. Домовладелец не знает, нравится ли ему новое «имя», обезличивающее всю его личность и жизнь, но оно, в целом, резонно: дом-то его, и громоздкость данного «титула» накладывает определенные обязанности. После парня с дырой в животе руки больше не трясутся. Когда нажимает на курок, он абстрагируется от всего сущего, лишь выгоняет девочку в спальню, смотреть мультики на DVDшке, да ждать когда заглянет больной ублюдок, и Домовладелец каждый раз заставляет того снять ожерелье из зубов и отдать винтовку — в этом доме единственный вооруженный — сам Домовладелец, и это не изменится. Единственное исключение — спальня, и нет, убеждает себя Домовладелец, я не из этих. У Линчевателя лицо похожее на соседа, разве что волосы, сальные и черные, достигают плеч, да и фигура такая же. Не то, чтобы он всматривался в фигуру соседа, но заметить определенные сходства нетрудно. Тот ничего на догадки не отвечает, и Домовладелец вынужденно зарывает эту кость поглубже. Так вот, да. Линчеватель — псина. Домовладелец готов поспорить на что угодно; хоть на палец. Дикая псина. И усмирить его невозможно, но как хорошо, что у Домовладельца было в детстве парочка собак. Чтобы приручить недоверчивую псину, надо всего-то следовать нескольким правилам. Первое — обеспечьте собаке безопасное пространство, где она будет чувствовать себя защищенной. Домовладелец понятия не имеет, чувствует ли Линчеватель себя «защищенным» в его доме, но комфорт явно присутствует — иначе стал бы оставлять здесь девочку и сам наведываться? Домовладелец дает ему место, где можно остановиться; якорь, удерживающий Линчевателя в этом городе чуть подольше. Он не протестует, когда мужчина заявляется к нему в течении недели, когда они делят одну постель — сначала в прямом смысле, потом в… другом, — и не возражает, если утром другая сторона (та, что возле тумбы; там, где ему самому спать не хочется) холодная. Это нормально. Домовладелец сыт людьми в своем доме, делить с кем-то комнату — непозволительная роскошь для такого одиночки. Так что такой вариант всех устраивает. Домовладельцу не интересно, чем занят Линчеватель в свое свободное время, — (он итак в курсе) — не восхваляет сомнительный род деятельности — на его взгляд это даже чересчур. Впрочем, и это мнение приходится придержать при себе, иначе ещё перестреляют друг друга. Этого не хотелось бы. Второе — создайте спокойную атмосферу, минимизировав шум и раздражители. Они мало разговаривают, в основном — пьют и спят. Девчонка соседская тихо щебечет на своем, детском, но Линчевателю все равно; Домовладелец не видит раздражение на сером лице или прорезях морщин, и ему от этого спокойнее. По крайней мере, эта бомба замедленного действия не ебнет в ближайшее время, и на том огромное «мерси». Остальные жители домика свалили кто-куда, особо ушлые умудрились запрятаться в ванную комнату, не страшась даже трупа или мерзотного запаха. Домовладелец их совсем не осуждает, ну если только чуть-чуть. Сам бы, наверное, спрятался, но ему некуда. Он же хозяин. И дом — его крепость. Крепость хлипкая, деревянная, и в ней ошиваются незнакомые люди, и как бы Домовладелец ни не любил эти стены, сейчас они служат единственным убежищем. В нем становится спокойнее, как только Линчеватель перестает тянуться рукой к ружью, которого у него нет. Третье — налаживать физический контакт не спеша. Нет, конечно, Домовладелец этого не планировал. Оно вышло как-то само. В какой-то момент расстояние между их коленями, руками, телами оказалось нарушено. Началось плавно: с двух противоположных концов дивана они переместились на кухню, прихлебывая пиво лицом к лицу. А потом… по накатанной. Наверно, тогда ему пиво в голову ударило, или десяток лет застоя без женской руки — черт его разберет, или ебаный адреналин, из-за которого от одного взгляда на посеревшее лицо вскакивало сердце и кровь приливала вниз. Это, блядь, странно и неестественно до жути, потому, что Домовладелец — не гомик, и у него была жена. И до своих тридцати лет он не мог представить, что сухие, потрескавшиеся губы так приятно ощущаются на своем теле. Линчеватель, когда хочет ослабить бдительность, касается невесомо-невесомо, прежде чем укусить. Укусить со всей силы, до крови, так, чтоб спину выгнуло дугой и все мысли — ностальгично-меланхоличные — смыло волной удовольствия, граничещей с болью. И её образ рушится, как карточный домик — тают светлые кудри, выпрямляясь, словно сгоревшая бумага, в черные сальные волосы, и фигура — фигура расплывается, темнеет, руки грубеют, а от тела несет кровью и трупами, а еще — едва слышным запахом гари. Это странно, нежеланно, Домовладелец хотел бы запереться дома и чтобы мир застыл на месте, чтобы время прекратило ход — хочет окунуться в прошлое, зарыться руками в мягкие волосы и забыть-забыть-забыть-забыть. Не видеть почерневшего от дыма неба и проблеск желтого тут и там, не слушать запах гниющего тела в ванной и не видеть соленых слез. Но это — реальность, настоящее, со всеми ее проблемами и апокалипсисом, с сумасшедшими фанатиками, запахом смерти, уродами с перешитым ртом и Гостями. Жена его — прошлое, светлое и теплое, погруженное в дымку воспоминаний, давно минувшие дни и ласковый взгляд серыголубых глаз. И Линчеватель, со всей своей идеологией и больными целями, пристрастием, часть этого абстрактного настоящего, — продукт своего времени. Домовладелец — тоже. Поэтому он не возражает, передавая контроль в чужие руки; не возражает, что Линчеватель заходит, когда ему вздумается и планирует идти дальше, как только закончит с этим городом. Они делят одну сигарету, одно крыльцо, одну ответственность, и мир продолжает существовать.