Jours heureux, или Счастливые дни

— Давай сначала, читай. — Же суи му– — Нет, она там мягкая, вот как в сюите… слышишь? С-сю-и-та! Сю! — Ну, сюи. — Та-ак… — Же сюи мюзисьен е же шант… депюи карант сэнк… ан… — Ну вот! И эти «н» надо толкать в нос, как в польском. Он-н, он-н, слышишь? Земфира выдохнула и закрыла тетрадь, покачала головой. Конечно, она слышала, но на сегодня уроков хватит. Да, она начала учить французский тем чёрным летом, когда привела свою жизнь в какой-то относительный порядок. Ну, как начала. Официально у неё было назначено 3 урока в неделю, но она без объяснения причин отменяла встречу за встречей, при этом, конечно, переводила положенные репетитору деньги. Раз на раз не приходился, и за месяц она могла назаниматься часов десять. Потому что всё это выглядело как несусветная глупость и ошибка. Зачем ей этот язык? Да, конечно, она теперь проживала на территории Франции, но учить… какой в этом смысл? От ответов самой себе приходила в секундное бешенство и, чтобы сдержаться, кусала щёки. Потому что люди учат язык, чтобы потом жить в стране, в которой на этом языке говорят. А она будет здесь жить? Не проживать, а жить? Она хочет здесь жить? И где она вообще хочет жить? Почему она не может жить в той стране, в которой она хотела? На этот вопрос ответ имелся — и угнетал больше всего остального. Нет, изгнанницей она себя не считала — она не уплывала на философском пароходе, не улетала по приглашению выдуманных родственников и даже громких заявлений с той стороны океана не делала. Она… взяла и уехала. Нет, они взяли и уехали. Вместе с Ренатой. По собственной воле. По собственному желанию. Потому что в новых реалиях себя не мыслили. Они сделали этот выбор, потому что тот, который им дали, их не устраивал. А жить поперёк себя Земфира никогда не умела и не хотела начинать. А сейчас всё было очень просто. Вид на жительство и неимение прошлого и будущего. И французский язык в ушах и глазах. Теперь полный джентльменский набор должен выглядеть так? Она себя убеждала, что это не обязательно. И вообще в этом мире ничего не обязательно, раз уж на то пошло. Не обязательно быть верной себе, не обязательно любить свою родину даже вопреки, не обязательно иметь на каждый счёт твёрдое мнение и не обязательно высказываться, даже если от тебя этого ждут. Особенно если от тебя этого ждут. А что теперь изменилось? Почему её гложило это незнание языка? Почему она, изъясняясь в такси на английском, чувствовала себя потом паршивее некуда? Не говоря о врачах, которых она искала в Интернете по двум критериям — русскоговорящий и профессионал. Ведь английский у неё был далеко не топорным, её понимали и заводили полноценные разговоры, но почему-то здесь это не работало. Почему-то здесь, в Париже, где она безвылазно жила уже четвёртый год, это отдавало очередным изворотом, которые она терпеть не могла. Да, по документам ей достаточно иметь лишь А1, чтобы легализоваться, но от себя она ожидала большего. Она чувствовала, что она должна была хотеть выучить французский, но даже со всеми весомыми для себя убеждениями не могла понять — з а ч е м. Они часто говорили по этому поводу… — Я дома… привет. Элен мне скинула такой сайт, где можно себя проверять. Вот пока ехала, — Рената, ещё холодная с улицы, подсела к ней на кресло и показала экран, — написала здесь текст. — Молодец, — Земфира кивнула не глядя и поднесла костяшки пальцев ко рту, закрываясь. — На рынке проверишь знания. — Да ну тебя, — экран погас, Рената соскочила с подлокотника и прошла к гардеробу. — Даже я начала, Зе, а ты… тебе тоже надо. — Я большой музыкант и артист, да, слышала, — певица подтянула к себе колени и врубила планшет, затыкав по нему пальцем, — мне надо иметь контакты и показывать себя обществу, свету, — открыла программу для звука, — быть на публике. — Я не об этом… мы же здесь прямо-таки живём, налоги платим, спим, дышим, — переодетая Литвинова подсела к растопленному камину и протянула руки, сжимая и разжимая пальцы, — нам полагается, как гражданам. — Я не гражданин Франции. Выдох. Пауза. — Я знаю… — тихо. Рената обернулась, подкусив губу, — вот я учу, потому что мне нельзя не играть, а играть, ну… — заглянула в лицо — по совести можно только так — хоть чуть-чуть, но вставляя и вплавляя, — показала руками. — А тебе, конечно, легче, ты– — Да мне вообще заебись. — Зе, — мотнула головой, — ты выступаешь перед своей публикой, нашей, русской, у тебя есть менеджер, ты как бы избавлена от прямого контакта, но всё же мы будем здесь жить и… нам как-то надо освоиться. И притихла окончательно. Земфира медленно подняла брови и отложила планшет. Обняла колени, прищурилась на Ренату, сглатывая. — А мы здесь будем жить? — Ой… — опустив плечи и голову. — Да? — Да… И надолго замолкли уже обе. Ещё до всех переездов и войн Земфира наблюдала, как Ульяна говорит по-французски не хуже чем по-русски. Она ей практически восхищалась, хоть и не показывала этого слишком уж часто — иначе можно зазнаться, по себе знала. Но ребёнку это не светило, она была по-другому слеплена и воспитана. Рената тоже не отставала — с покупкой парижской квартиры, в далёком туре «Маленького человека», брала уроки, потом забрасывала, конечно, но с их новой жизнью взвалила на себя интенсивные курсы. Окей, актрисам нужен язык, а Литвиновой вдвойне — её главный заработок с её же языка и тела — надо себя продавать, а в не русскоговорящей стране мало кому себя продашь, если будешь вещать на своём. А ещё Рената просто не могла ударить лицом в грязь перед теми, кто за ней следил со страстью голодных шакалов. Она не могла переехать во Францию и не заговорить на французском языке, не могла здесь жить и не работать здесь же. Пусть и твердила, что на мнение придурков ей плевать, всё равно для всех она старалась держать планку и показывать, что у неё всё прекрасно, показывать оглушительный успех. Такового фейерверка, конечно, не бывало, но спрос более-менее не затухал — это был и костяк общих фанатов, и отдельные любители. А ей что? Петь, сколько ещё осталось, она будет только на русском, слушают её тоже только русскоговорящие, на обложки журналов и в списки/чарты она не лезет, ей и не надо. А концерты и частные выступления актуальны всегда. Да, Рената была права, ей легче. Легче заработать, не контактируя с первым-вторым-третьим. А на эти показы и ужины, так уж и быть, она изредка ходила, потому что понимала, что Литвиновой тоже не в кайф просиживать там одной среди кучи незнакомых, неродных и непонимающих. И в радости, и в горе, да? В какой-то период начинала учить язык сама — примирившись, укротившись и тому подобное. Хватало на две недели. Учебники не помогали, на сайтах говорили с кашей во рту и вообще у неё не было времени сидеть часами на одном месте. Полезнее было разогреть струны и клавиши, пробежать два к̶в̶а̶р̶т̶а̶л̶а̶ округа или сыграть партию в скрэббл. А когда поняла, что бежала вовсе не от языка и сложностей, а от совершенно идиотского устоя, стало легче. Вообще-то учить язык — не значит, что ты должен будешь здесь остаться до конца жизни. Учить язык — не значит учить язык только потому что нужно. Его, по сути, можно и не учить. Но можно и учить. Потому что факт их пребывания в этой стране не изменится оттого, будет Земфира знать французский или нет. Это может только облегчить повседневную жизнь — всё же ей, как бы и не хотелось, приходилось функционировать так же, как и в России — магазины, врачи, услуги, еда. Она может учить язык, а потом взять и уехать в новую страну. Он её не привяжет. Не сделает так, что она должна будет остаться. Пустить новые корни на новой почве — можно. И это не будет значить, что нужно отказаться от старых корней. У неё может быть и то, и то. Она не потеряет старое, приобретя новое. Новое не будет вытеснять, оно будет только дополнять. Она себя не предаст, она себе поможет. И вот пошёл шестой месяц не интенсивного, но довольно последовательного изучения. Земфира теперь знала дифтонги, сотню глаголов-существительных-прилагательных, без малого три времени и кучу исключений. И, кажется, ей даже нравилось, несмотря на адски сложное произношение. Акцент дело отдельное, по какому поводу её репетитор прочитал ей гневное наставление — не заботиться о том как, а о том что, или всем мигрантам можно в принципе рот не открывать. Ну, резонно. Поэтому с августа, с домашнего жаркого августа она насильно себя выталкивала на улицу и ходила по всем поручениям самостоятельно — широким шагом, в очках и наушниках. За всё время нашёлся только один придурок, который перебил её просьбу словами “come where you from”. Земфира тогда с улыбкой на лице показала ему красочный фак и ушла, пожелав ему подольше оставаться в своей конуре. А в остальном она собой наслаждалась. И Рената этому тихо радовалась. — Слышу, слышу… Носовые, горловые, ещё какие? — Грассированный есть, — Рената подняла бровь и закрыла учебник. — И вообще-то не носовые, а сонорные. — Чего? — с лёгкой улыбкой. — Грас-си-ро-ван-ный. Это такая эр-р, — она отвела лицо назад и глухо прорычала. — Я не профи, конечно, но это явно делается не так. Рената цокнула и отложила учебник на стол, шагнула к сидевшей на табурете певице. Талию тут же обвили руки в длинных рукавах свитера — в конце октября дома уже холодно. — В скрэббл? — У тебя мозги и так уже того… вывернулись. — А ты за мои мозги не беспокойся, я выдержаннее тебя буду. — Ага… ну пойдём, радикюль. — И это мне говорит демарш? — Видишь, какие мы обе умные-образованные. — По-другому с тобой нельзя.