Шампанское на подиуме, таблетки на полу.

— Что ты от меня, блять, хочешь, Оск? Голос Ландо сорвался на крик. Голос Оскара был повсюду. Ему хотелось убежать, спрятаться, зарыться головой в песок, лишь бы не слушать огромное количество нытья от партнера. — Прошу, Ландо. Мы должны поговорить. Ты не можешь вот так все взять и бросить. Тебе нужна помощь. — Нихуя мне от тебя не надо. Просто исчезни и все. Ландо Норрис был на верхушке чемпионата, когда решил бросить автоспорт. Бросить McLaren посреди сезона. Бросить Оскара посреди сезона. Да в принципе бросить Оскара. Он оборвал все связи с друзьями, коллегами. Ландо кричит «Нихуя мне от тебя не надо», но на самом деле ему, скорее всего, нужно от Оскара все. Ему нужна его поддержка, его понимание, его присутствие. Но он так сильно травмирован или напуган, что единственный известный ему способ справиться — это оттолкнуть того, кто ему дороже всех. У Ландо депрессия. Несколько лет понадобилось для того, чтоб он научился это принимать и наконец начал лечение. Оскар все время был рядом. Он чувствовал не просто ярость или обиду. Это было что-то большее — гнетущее, тошнотворное чувство беспомощности. Он стоял, сжав кулаки, и в голове проносились обрывки воспоминаний. Смех в командном брифе, когда Ландо под столом исподтишка отправлял ему дурацкие мемы. Их тихий разговор поздно ночью в Зандворте, когда Ландо, не глядя, сказал: «С тобой проще дышать». Обнявшись на подиуме в Шпильберге, липкие от шампанского, но такие счастливые, что больно было смотреть. — Давай сходим к врачу? Может, тебе просто надо сменить таблетки? — Нет, Пиастри. Я устал от лечения, врачей, слез. Я устал от тебя. Съебись и не мешай мне дальше жить. Оскар ушел. Каждый шаг от двери Ландо отдавался в нем гулкой, болезненной пустотой. «Я устал от тебя». Эти слова жгли сильнее, чем любая криком высказанная обида. Ярость, которая только что кипела в нем, схлынула, оставив после себя тяжелый, холодный пепел. Ему все так же хотелось бить кулаками о стены, но теперь это было не желание выплеснуть агрессию, а отчаянная попытка почувствовать что-то, кроме этой всепоглощающей онемевшей боли. Последующие дни превратились в мучительный поиск решения, который заходил в тупик снова и снова. Он звонил менеджерам, психологам команды, общим знакомым. Он строил планы: вломиться к нему силой, умолять, пригрозить, приехать и просто сидеть под его дверью, пока тот не согласится поговорить. Но каждый раз его останавливало одно и то же — образ Ландо, смотрящего на него стеклянными, уставшими глазами. «Не мешай мне дальше жить». А что, если его присутствие и правда лишь усугубляет все? Что если его попытки помочь — это часть болезни, от которой Ландо так отчаянно пытается избавиться? Оскар метался по своей квартире, чувствуя себя в ловушке. Он был человеком действия, он привык решать проблемы на трассе, находя идеальную траекторию. Но здесь не было траектории. Был только непробиваемый бетонный барьер, о который он разбивался снова и снова. Этап Гран-при стал странным, сюрреалистичным кошмаром. Ритуал подготовки к заезду — костюм, перчатки, шлем — ощущался как чужая, бессмысленная пантомима. На первой практике он поймал себя на том, что вглядывается в соседнюю часть гараж «Макларена», словно ожидая увидеть там знакомую улыбку. Вокруг слышались обрывки разговоров, чье-то имя, но Оскар гнал это от себя. Сейчас ему нужно было сосредоточиться. Трасса была единственным местом, где он мог не думать, где можно было заглушить внутренний вой треском мотора и перегрузками. Он загнал машину в поворот, заставляя мозг работать только на траектории и апексы. Вернувшись в гараж, он снял шлем, и мир, который он так старательно от себя отгородил, обрушился на него со всей силой. Шепотки стали громче, взгляды — пристальнее, тяжелее. Воздух был густым от чего-то невысказанного. И сквозь этот гул пробился низкий, узнаваемый голос. Макс подошел к нему. Его обычно уверенное лицо было необычно серьезным, а в глазах читалось неподдельное потрясение. Он коротко, по-мужски, обнял Оскара за плечо. — Соболезную, — тихо, но четко сказал Ферстаппен. — Не представляю, что сделал бы с собой, если бы с Шарлем случилось бы такое же. Оскар отшатнулся, не понимая. Его мозг отказывался складывать слова в смысл. «Соболезную»? «Случилось»? Что случилось? С Шарлем? Но Шарль стоял чуть поодаль, живой и невредимый, с бледным, испуганным лицом. Что-то холодное и тяжелое сжало его внутренности. Он ничего не сказал Максу, не спросил. Рука сама потянулась к телефону в кармане комбинезона. Пальцы скользнули по экрану, открывая новостные полосы. Первая же строка поисковой выдачи обожгла ему глаза, прежде чем он успел даже нажать enter. Сотни новостных заголовков, вышедших минуту назад, пять, десять.

«ГОНЩИК «МАКЛАРЕНА» ЛАНДО НОРРИС СКОНЧАЛСЯ»

«ТРАГЕДИЯ В ФОРМУЛЕ-1: ЛАНДО НОРРИС СВЕЛ СЧЕТЫ С ЖИЗНЬЮ»

«МИР АВТОСПОРТА В ТРАУРЕ»

Оскар замер. Звуки паддока, голоса команды, гул генераторов — все это слилось в один оглушительный белый шум. Он не плакал, не кричал. Он просто стоял, глядя в маленький экран, на котором была заключена вся его погибшая вселенная. Ландо устал от него. И нашел способ, чтобы Оскар больше никогда не смог ему помешать. Остаток сезона стал для Оскара затяжным, мучительным актом саморазрушения. Он превратился в машину, в призрак, который выходил на трассу, выполнял работу и молча уходил. Подиумы, очки, даже редкие победы — все это было лишено смысла. Каждый финиш был не триумфом, а лишь отсрочкой перед возвращением в паддок, где навсегда застыло пустое место. Он боролся. Боролся с собой, с памятью, с всепоглощающей пустотой. Терапевты говорили ему о стадиях принятия горя, о важности прожить каждый этап. Он проживал их все сразу, по кругу: отрицание, когда он просыпался и на секунду забывал, что Ландо нет; гнев, направленный на себя, на врачей, на весь мир; торг — «что, если бы я тогда остался?»; депрессия, ставшая его постоянной спутницей. Принятия не было. Будто его душу ампутировали, оставив открытую, гноящуюся рану. Команда пыталась его поддержать, но их слова разбивались о непробиваемую стеклянную стену его горя. Зак Браун, видя, как тает на глазах его второй гонщик, однажды тихо сказал: «Оскар, тебе не нужно это доказывать. Никому». Но Оскар уже ничего не доказывал. Он просто выполнял последнюю работу в той жизни, которая закончилась в тот день в паддоке. Когда сезон завершился, он объявил о своем уходе без эмоций, сухим официальным пресс-релизом. Мир удивлялся, но для Оскара это было единственно возможным финалом. Без Ландо не было гонок. Не было «Макларена». Не было Оскара Пиастри — того, кем он был, тем, кто смеялся, дрался и дышал одним воздухом со своим напарником. Этот человек исчез вместе с Ландо. Он вернулся в Монако, в свою безжизненную квартиру-аквариум с видом на море, которое больше ничего не отражало. Дни сливались в недели, наполненные тишиной и тяжестью, которую он носил в себе, как свинцовый груз. Желание жить, та самая базовая, инстинктивная сила, что заставляет человека просыпаться по утрам, медленно угасла. Он не видел будущего. Он видел только прошлое, застывшее на моменте, где Ландо говорил ему «съебись». Он сидел на холодном кафельном полу в ванной, прислонившись к белой сантехнике. В руке он сжимал горсть таблеток — пестрое сборище снотворного и антидепрессантов, которые должны были помочь, но не помогли. Тишина в квартире была оглушительной. Он посмотрел на свое отражение в дверце душевой кабины — бледное, истощенное лицо с пустыми глазами. Это был не он. Это была оболочка, которую он собирался покинуть. «Нихуя я тебя не оставлю, гребаный Ландо Норрис». Фраза, вырвавшаяся шепотом, прозвучала не как проклятие, а как обет. Как обещание, которое он не смог сдержать при жизни. Если он не смог спасти его в этом мире, он присоединится к нему в следующем. Это не было актом отчаяния. Это был единственный логичный, неизбежный финал их истории. Он закинул таблетки в рот и одним движением запрокинул голову, запивая их глотком воды прямо из крана. Он не чувствовал ни страха, ни сожаления. Только странное, леденящее спокойствие. Он медленно сполз по стене на пол, уронив голову на холодный кафель. Перед глазами поплыли тени, но последним, что он увидел, был не образ Ландо из их счастливых дней. Это была улыбка. Та самая, на подиуме в Шпильберге, липкая от шампанского, но такая счастливая, что больно было смотреть. Оскар Пиастри закрыл глаза в последний раз, и на его лице застыло выражение долгожданного, горького облегчения. О смерти второго гонщика McLaren узнали на следующий день. Вместе с ними двумя умерло что-то важное во всем мире автоспорта.