живое пламя

Джонни лежал на кровати больничной койки, умирая от высокой температуры. Сью заставила его туда отправиться, сетуя на глупого братца, который умудрился подцепить где-то простуду сразу же после их возвращения из космоса. Он пытался её заверить, что это простое недомогание, всё пройдёт за пару дней, и надо лишь выпить таблеток и хорошенько проспаться: «Мне всего двадцать один, я здоров как бык! И моргнуть не успеешь, как я уже на ногах!». Его бравада ни разу не убедила Сью, и вот Джонни был здесь. Несмотря на собственные заявления, ему становилось только хуже. Ни одно лекарство не помогало, и казалось, жаропонижающее наоборот лишь поднимает температуру. Резкое повышение до 39,2°С, озноб, сильная головная и мышечная боль, сухой кашель: все симптомы указывали на грипп в острой стадии. На третий день Джонни подумалось о том, что это была не просто болезнь. Три дня назад они вернулись с миссии и штатные медики не обнаружили чего-то сверхъестественного. Но там, в космосе, случилось что-то, что изменило его тело. Дальше этой мысли Джонни не продвинулся, в голове был полный сумбур, вызванный ломотой в суставах. Медсестра, приходившая менять компрессы, смотрела на него с жалостью. Дисплей электронного градусника каждый раз показывал число лишь больше прежнего. Когда температура достигла сорока и продолжила подниматься, его стали активнее накачивать физраствором, антибиотиками и жаропонижающим. Ничего из этого не помогало. Доктор лишь разводил руками, не понимая, как можно помочь. Джонни била лихорадка, сознание помрачено, и в моменты, когда жара как будто ненадолго отпускала, ему казалось, что он скоро умрёт. Потом жар снова возвращался, более мощный, чем прежде. Дышать было тяжело, воздух в палате казался густым и раскалённым, он обжигал слизистую при каждом вдохе. Губы безбожно кровоточили, мгновенно высыхая, хотя Джонни постоянно их облизывал. Казалось, что его кожа стала натянутой и сухой, как пергамент. Чувствительность обострилась и каждое касание причиняло если не ужасную боль, то невыносимый дискомфорт. Постельное бельё, которое после жалоб сменили на шёлк, ощущалось не лучше наждачки. Когда медсестра случайно дотронулась до его запястья, когда меняла капельницу, она несдержанно вскрикнула от страха, потому что это было похоже на касание раскалённого металла. Он смотрел на свои руки, лежавшие поверх одеяла. Они, как и всё тело, были болезненно красными, воспалёнными, будто Джонни провёл целый день в Долине Смерти под палящим солнцем без какой-либо защиты. Только это был не загар, это было неестественное свечение, исходившее откуда-то изнутри. Ему начало казаться, что под кожей пульсирует не кровь, а расплавленное стекло. В висках стучало, ритмично и тяжело, и с каждым ударом жар усиливался. Последним ясным воспоминанием был визит Сьюзен. Она стояла у входа в палату, не решаясь подойти ближе. Джонни представлял собой страшное зрелище, и на её лице отражалась смесь жалости и ужаса за брата. Голос Сью дрожал, пока она отчаянно звала его по имени. Он не слышал её, все звуки смешались с нарастающим гулом в ушах. Волна жара накатила с такой силой, что его голова закружилась, а в глазах потемнело. Мир сузился до размеров его собственного тела, сосредоточившись на одной только боли. Джонни сжал зубы прикусив язык, не в силах сдержать стон — короткий крик, полной агонии. Он снова посмотрел на свои руки. Кожа на них начала менять цвет. Алый оттенок сменился на более тёмный, багровый, почти фиолетовый. Джонни провёл не слушающимися пальцами по предплечью, и ему показалось, что под кожей будто ползают тысячи мелких насекомых. Но это были его собственные клетки, мутирующие из-за той чёртовой космической радиации. Именно тогда начался его личный ад. Резкий, невыносимый жар, который на него накатился, превосходил любую температуру, державшуюся последние дни. Боль началась с кончиков пальцев. Острая, жгучая, будто каждую клетку кожи одновременно пронзили тысячи раскаленных игл. Джонни закричал, или ему показалось, что он закричал. Звук застрял в пересохшем горле, превратившись в хриплый стон. Пальцы на руках и ногах свела судорога. Он увидел, как кожа на них потемнела, стала багрово-синей, а потом на ней проступили крошечные волдыри. Они покрывали его руки, ноги, грудь, всё его тело. Некоторые лопались, и из них сочилась прозрачная, липкая жидкость, которая мгновенно испарялась с тихим шипением. А после он почувствовал запах. Отвратительный сладковато-гнилостный запах горелого мяса и резкий едкий запах жжёного кератина, которые исходили от его тела. Джонни понимал, что это горит его собственная плоть. Его тут же настиг невероятный животный ужас и паника, за которыми последовала новая волна агонии. Боль достигла пика, стала всепоглощающей. Каждый сантиметр кожи, каждый мускул, каждое нервное окончание пронзала боль настолько сильная, что её невозможно сравнить ни с чем — она запредельна. Огонь пожирал его заживо, но не снаружи, а изнутри, оставляя тяжёлые ожоги. Он чувствовал, как жировая прослойка под кожей начинает закипать. Кожа, обугливаясь, трескалась, открывая вид на мясо, которое тут же начинало чернеть. Он больше не мог лежать неподвижно, и его тело выгнулось в неестественном движении, спиной отрываясь от матраса. Он бился в тихой, беззвучной агонии, не в силах больше издать ни звука, потому что обжигающий воздух обжёг дыхательные пути, спазм связок вызывал лишь кашель. Он чувствовал, как трахею обдаёт горечью и смрадом, как огонь выжигает кислород. Пламя и жар повредили глаза, так что зрение отказало. Джонни ослеп — сначала от дыма горящей кожи и волос, а затем от разрушения глазных яблок. Перед глазами не было темноты, только ослепительно-белый свет того, что пылало внутри него. Он чувствовал, как плавится роговица, ему хотелось расплакаться как беззащитный маленький мальчик, но слёз больше не было, влага мгновенно испарялась с слёзных каналов, даже не достигая щёк. В голове не осталось ни единой мысли. Казалось, что нервные окончания сгорели дотла, но остатки чего-то внутри продолжали посылать сигналы чистой сплошной боли. Джонни был уверен, что умирает, что ему осталось недолго. Несовместимые с жизнью ожоги и повреждения вызовут травматический шок, и органы откажут. Из-за отравления угарным газом он вскоре потеряет сознание, и остальное больше не будет важным. От его тела не останется ничего, кроме горсти пепла и обугленных костей. Спасения не было и Джонни с нетерпением ждал конца. И тогда случилось нечто, что заставило его понять — настоящий ужас только начинается. Боль не прекратилась. Агония, которая должна была убить, не убивала. Его сознание, которое должно было исчезнуть, не исчезло. Он попытался пошевелить рукой, от которой, как ему казалось, остался лишь обугленная кость, и у него получилось. Он открыл глаза — или то, что от них осталось — и он увидел. Джонни видел не искры пожара, а задымлённую больничную палату, оплавленный потолок, почерневшие стены, дымящиеся остатки койки. Он видел свое тело. Оно больше не тлело, не обугливалось, а было объято ярким, почти белым пламенем. Кости, мышцы, внутренние органы — всё превратилось в неизвестную чистую энергию. Его скелет светился изнутри. Но он всё еще чувствовал. Чувствовал, как жар обволакивает то, что раньше было его кожей. Он поднял руку — пылающую конечность, от которой капали капли жидкого огня, прожигающие дыры в полу. Он посмотрел на неё, и его разум содрогнулся от чудовищности зрелища. Он был монстром. Живым нарушением всех законов природы. Пламя не утихало. Оно пылало с той же яростью, что и в пик его агонии. Боль наконец-то утихла, сменившись странным и пугающим осознанием, что произошедшее с ним — нечто правильное и необходимое. Он увидел своё отражение в чудом уцелевшем стекле окна. Там, где раньше было его лицо, теперь находилось жёлто-оранжевое пламя, сквозь которое едва проглядывали прежние черты. Глаз не было, только две пустые глазницы, залитые ярким белым светом. Он не умер, он не мог умереть. Огонь, который должен был его уничтожить, стал его новой сущностью, огонь больше не мог причинить ему боль. Джонни Шторм умер. Отныне его место занял Человек-Факел.