Когда поют провода

Если бы кто-то спросил Антона, что он помнит о той ночи, он бы в первую очередь вспомнил тишину. Не ту, благословенную, что наступает после шума города, а густую, ватную, живую тишину. Тишину, которая пришла на смену внезапно умолкнувшему холодильнику и застывшему экрану телефона. Тишину, которую нарушал только ветер — тот самый, что гудел в проводах снаружи. — Опять, — Рома бросил выключенный пульт на диван. Он отскакивал, как камень. — Каждый раз, как только начинает по-настоящему заметать. У них там, в «Энергосбыте», календарь с отметками «лучший день для аварии»? — Успокойся, — сказал Антон. Он уже зажигал свечи, и длинные, пляшущие тени рождались в углах комнаты, будто приглашая на бал незваных гостей. — Первобытный опыт. Как у предков. — Мои предки, — проворчал Рома, — в такие вечера напивались в стельку и засыпали. У нас есть вино? Ветер за окном подвыл громче, и этот гул был странным, почти структурированным. Не просто вой, а протяжный, певучий звук. — Ты слышишь? — Антон замер со свечой в руке. — Ветер, Тош. Просто ветер. — Нет... — Антон прислушался. Воск капнул ему на пальцы, но он не заметил. — Он будто... зовёт кого-то. «Ро-о-ма...» Слышишь? Рома фыркнул, но в его смешке была фальшивая нота. — Прекрати. Мне и без твоих страшилок тошно. Лучше найди это вино. Но Антон не прекращал слушать. И ему почудилось, что в гуле проводов звучит не «Рома», а «Анто-о-он...». Тихо, на самой грани слуха. Они устроились на полу, прислонившись к дивану, бутылка красного между ними медленно пустела. Тени от свечей становились смелее, крадучись к ним всё ближе. — Там что-то есть, — тихо сказал Рома. Он уже не шутил. Его лицо в мерцающем свете казалось старым, испуганным. — Я не вижу, но чувствую. Как будто мы сидим в лёгких какого-то огромного существа, и оно дышит на нас. — Это дом дышит, — поправил его Антон, но и сам чувствовал это — незримое присутствие, которое сгущалось в темноте за дверью в прихожую. Там послышался шорох. Сухой, как шелест опавших листьев. — Крыса? — без надежды предположил Рома. — В такую-то зиму? Все крысы в спячке. Или ушли к людям. Они замолчали. Ветер снова запел свою унылую песню. — Помнишь, в детстве, вот этот жуткий страх, когда ты один в комнате, и кажется, что из-под кровати сейчас высунется рука? — Рома говорил глухо, уставившись в пламя свечи, в котором ему чудились движущиеся тени. — И чтобы не так страшно было, мама пела ту дурацкую песенку... «Ты меня не бойся, я всего-то зайчик...» Антон подхватил, и их голоса, тихие и неуверенные, слились в тревожный дуэт: «Ушки длинные, хвостик-калачик. Я не кусаюсь, не царапаюсь, Я под луной тихонечко смеюсь...» Они замолкли. И в эту паузу, из тёмного угла комнаты, от розетки, из которой торчал шнур настольной лампы, донёсся ответ. Тихий, сиплый, будто шелест сухих листьев по стеклу, голос пропел строчку, которую они только что пропустили: «...Спи, засыпай, мой маленький, родной...» Рома застыл, сжимая в руке стакан. — Ты... ты слышал? «...Я посижу у изголовья, рядом с тобой», — закончил шёпот. — Что, чёрт возьми, это было?! Антон не ответил. Он смотрел на розетку, на этот чёрный пластиковый глазок, из которого на них только что дышало нечто невидимое. Страх сковал его, холодный и липкий. Но странное дело — вместе со страхом пришла и нежность, абсурдная, иррациональная. Как будто этот шёпот был голосом самого дома, одинокого и жаждущего компании. Кульминация наступила без предупреждения. Свечи погасли разом, словно их задула одна гигантская рука. В полной, кромешной тьме за окном внезапно вспыхнул ослепительно белый свет. Он не освещал двор — он резал глаза, как вспышка сварочного аппарата. Провода, идущие от столба к дому, натянулись и задрожали, издавая низкий, вибрирующий гул. Они пели. Но теперь это была не песня, а предсмертный хрип. — Господи, — прошептал Рома, отползая назад. Антон, движимый силой, которую он не мог объяснить, поднялся и подошёл к окну. Он не видел ничего, кроме своего отражения в чёрном стекле — бледное, испуганное лицо в обрамлении тьмы. И тогда он это увидел. В отражении, на его собственной голове, торчали два длинных, остроконечных уха. Заячьи уши. Они шевелились, улавливая каждый звук той леденящей душу симфонии снаружи. — Нет, — простонал Антон. — Это не я. Он потянулся к своему отражению, чтобы стереть этот кошмар, но его руку с силой отдернули. Это был Рома. Лицо его было искажено ужасом, но в глазах читалась решимость. — Не выходи, Тош! Не смотри! — он обхватил Антона сзади, держа его так крепко, что тому стало больно. За стеклом, в ослепительном свете, зашевелилась тень. Низкая, на двух ногах, но не человеческая. И голос, тот самый, что пел в проводах, прозвучал уже не как шёпот, а ясно и чётко, зовуще и неумолимо: «Антон... Рома... Идите ко мне... Пора домой...» Они не помнили, как просидели так до утра — на полу, в кромешной тьме, сцепившись руками так крепко, что утром на запястьях друг у друга остались синяки. Гул постепенно стих, свет за окном погас, и их снова поглотила тишина. Первые лучи зимнего солнца застали их спящими у дивана. Резкий, неприятный звук — жужжание включившегося холодильника — разбудил их. Свет вернулся. Мир снова был обычным и безопасным. Антон первым поднялся и, пошатываясь, подошёл к окну. На улице лежал нетронутый снег. Ни следов, ни намёков на кошмар прошлой ночи. Он вздохнул с облегчением и уже хотел отойти, когда его взгляд упал на стекло. Изнутри, на запотевшем за ночь стекле, были отпечатаны десятки, сотни маленьких, влажных следов. Отпечатки ладоней. Очень маленьких. Словно к окну всю ночь прикасались стайки детей. Или... зайчиков. Он обернулся, чтобы позвать Рому, но замер. Тишина в доме была уже не ватной, а звенящей. И сквозь этот новый звук — гул возродившейся жизни, жужжание лампочек и приборов — он услышал это снова. Не в ветре, не в проводах. Это шло из самой розетки, из стен, из самого воздуха. Тихий, ласковый, настойчивый шёпот. «Антон...» Он понял, что свет вернулся не для того, чтобы их спасти. Он вернулся, чтобы дать этому голос. В проводах что-то шепчет. Имя. Моё.

Ты меня не бойся, я всего-то зайчик, Ушки длинные, хвостик-калачик. Я не кусаюсь, не царапаюсь, Я под луной тихонечко смеюсь.

Спи, засыпай, мой маленький, родной, Я посижу у изголовья, рядом с тобой. Спи, закрывай глаза — ночь стелет снами, Мы с тобой одни под звёздными ветвями.

Не прогони, я лишь пришёл согреться — В доме твоём так тихо и светло. Пахнет теплом, и бьётся детское сердце, Мне у порога твоего тепло.

А если станет страшно, снег запоёт, Позови — я приду, никто не найдёт. Я всего-то зайчик, но в час ночной Я приду за тобой, мой родной.