Мрак и ужас, отметки

Я не пойду туда! Я закрыл дверь на замок, притворюсь, что меня нет. Наверняка ей это не важно, буду молчать — она и забудет. Уж лучше на весь день остаться в душной комнатушке. Здесь несколько десятков книг, скучно не будет. Вот только… я читать не умею. Неважно, зато умею делать бумажные самолётики! Возьму какую-нибудь забытую книгу с задних полок и построю себе воздушную армаду. Всё равно лучше, чем идти туда. — Никита, открой дверь, собирайся! — вдруг прозвучал тревожный голос за дверью. Нет, нет, нет. Нельзя поддаваться: пройдёт 10, ну, может быть, 20 минут — и меня оставят в покое. Установлю режим радиомолчания! Спустя всего минуту — «Открой дверь!» Нужно немного потерпеть, и всё; мне же на самом деле никуда не нужно, а вот ей. Она неможет долго меня мучить, ей нужно идти. Время на моей стороне. Дверь вдруг начала громыхать от стука, и моё сердце судорожно дёргалось в такт ударам. — Никита, просыпайся, нам пора! — и спустя несколько секунд послышалось: «Открой дверь!» — её голос приобретал угрожающее звучание, слегка давящее на голову. — всё в порядке, мам, я сегодня дома посижу, — ответил я, надеясь понизить градус происходящего. — Нет, ты не будешь сидеть дома, открой дверь. Мне пора на работу, давай быстрее, открывай. Мои слова были восприняты несерьёзно. Ну ничего — ключей от этой двери нет. Она закрывается изнутри и ну ооооочень тяжёлая; её не выбьешь просто так. Я буду стоять на своём! — всё хорошо, собирайся на работу, я дома посижу сегодня. — Хорошо, только открой дверь. — нет, нет, не открою дверь, я не пойду в детский сад! Я услышал, как мама отошла от двери и пошла в другую комнату, наверное, собираться на работу. Прошло несколько минут — это всё или началось затишье перед бурей? Я упал на кровать и попытался расслабиться после нервных военных переговоров. Нужно было перевести дух. — Ты найдёшь что съесть на кухне? — найду. Всё прошло. Это победа! Можно успокоиться — неужели всё так просто получилось? Уже не важно, главное — мне не придётся гулять по грязным осенним лужам через мглистую морось, мне не придётся есть неприятно кисло-сладкий борщ с капустой, мне не придётся претерпевать пытку «тихий час», когда всех загоняют в отдельную комнату необычно больших размеров, какие я только видел на ферме для скота, и заставляют заснуть. Главная пытальшица наблюдает за всеми, сидя на возвышенности таким образом, что ей видно любые попытки сделать что-то своевольно. Как-то раз кто-то даже описался, пытаясь избежать тихого часа. Его забрали сменить бельё, но сразу же вернули спустя 20 минут. Я на такое не пойду — не на 20 минут, к тому же из меня плохой актёр: мне не поверят и только сильнее накажут. Я услышал звонкий затяжной скрежет у входной двери. «Ну наконец-то», — подумал я, подошёл к своей двери, тянусь к замку — и вдруг чудятся тяжёлые шаги. Она не ушла? Кто-то пришёл? О нет, только не он… — Почему дверь закрыта? — сказал дядя, чья это была комната.— Никита закрылся, выходить не хочет, — ответила ему мать. — ДВЕРЬ, ОТКРЫВАЙ! — я услышал почти что рёв; спустя несколько секунд послышался сотрясающий стук: в отличие от маминого, этот был иной — удары об громоздкую дверь отзывались по всему моему телу, заставляя меня невольно содрогнуться. Он не должен был приехать сегодня. Это его комната — я не могу целый день здесь просидеть без воды и еды, к тому же дядя знает толк в разных инструментах и, если захочет, найдёт нестандартный способ открыть эту дверь. Нужно капитулировать… Я открыл дверь, проскользнул мимо ворчащего старика в свою комнату и сделал вид, что ничего не произошло. — Всё, собирайся, пожалуйста, я уже опаздываю, — спокойно сказала мама. — но мы же договорились! я не пойду туда, ни за что. я остаюсь! — возмущённо вскрикнул я и упрямо сжал губы. — Я не могу тебя оставить. — почему? — Ты должен ходить в детский сад, тебя нормально накормят и проследят, чтобы ты ничего не набедокурил. — я хлеба поем, пакостить не буду. — Так, ладно, может, на работе у меня посидишь, если в детский сад не хочешь? Я не могу тебя оставить дома. Если выбирать между адом и скукой, то я бы выбрал скуку. Скуку я смогу развеять: мама работает в бизнес-центре, где всегда есть бумага. Буду делать самолётики из бумаги — скучно не будет! — хорошо, но в сад ни ногой! — Собирайся, теперь, пожалуйста, — произнесла она с облегчением. — Вот носки, майка. Одевайся. Я оделся и спросил: — где пойдём? — На дальнюю остановку. — давай на ближнюю, быстрее же. — С дальней транспорт каждые пять минут, а с ближней будем полчаса ждать, — нервничая, сказала она. Я не пытался переубедить: она опаздывала на работу, и не хотелось, чтобы из-за моих пререканий я лишился нашего договора. Одно меня тревожило: теперь путь лежал прямо мимо детского сада. Картина из окна не обманывала: на улице и вправду отвратительно — в лицо впивался безвкусный осенний промозглый воздух, выдавливая и опресняя всё остальное: запахи, цвета и, может быть, даже сам свет. Быстрее бы войти в автобус, сесть к окну, сжать колени, вжать руки в бока и наблюдать за гадостью в тепле и безопасности. Кто знает — может, водитель унесёт нас в место, где солнце не прячется за пасмурно-жёлтой шторой. Мы начали подходить к детскому саду. Мне хватило задержать взгляд на нём всего на несколько секунд, чтобы стало ещё угрюмее. Как будто это место обладало зловещей аурой. Стены зданий были покрыты тусклой оранжевой краской и местами — не менее тусклыми разноцветными кружками. Рядом с основными постройками рождались несколько выцветших детских площадок, укрытых белыми прямоугольными бетонными павильонами сбоку. И вся эта безобразная серость была ограждена железным забором. Я слышал и по телевизору, и от родственников, что детей зовут «цветами жизни». Что за цветы и что за жизнь, если нас сажают в уродливые горшки? Проходя около главного входа в детский сад, мама сжала мою руку и стала направлять наш корабль в бедствие. Я, словно неопытный капитан, пытался направить команду на безопасный путь, но она взбунтовалась. Лица бунтарей были каменные. Я был для них никем: ни главным, ни равным. Моя воля здесь больше ничего не значила. Иллюзия власти развеялась — кто же один маленький капитан против взбунтовавшейся команды. — ма…, — я всё-таки пытался как-то возразить, издать звук, но сжатие кратно увеличилось. Мы были за ограждением, внутри. Я устал. Мысли путались в водовороте, не находя аргументов. Можно было, конечно, закатить истерику — я видел, как это делают другие. Но слёзы и крики лишь усугубляли их участь, прибавляя к тюремному сроку публичное унижение. Я сдаюсь. Её пальцы разжались.