Ожерелье королевы

Воздух этого времени был слишком свежим, чтобы быть настоящим. Сквозь приоткрытые окна тянуло прохладой — той самой, утренней, что пробуждает тело, но не душу. Вера сидела за столиком напротив него, и в блеске приборов ей чудилось отражение Версаля — будто мраморные колонны и хрусталь обратились в металл и стекло. Но не это приносило ей беспокойство; Она не могла есть. Кофе — горчил, как будто ночь, проведённая с ним, оставила привкус золы. Круассан показался ей несвежим — тесто, ещё хрупкое на вид, казалось кислым; масло будто прогоркло, и ей чудилось, будто все запахи обострились в несколько тысяч раз. Она взяла его, разломила — и, глядя на белесую мякоть, внезапно ощутила, что запах заставил её грудь стесниться, а мышцы горла — сомкнуться. Она поставила тарелку обратно. После этой ночи все казалось ей другим — воздух, свет, её собственное тело. Он сидел напротив, в белой рубашке, безупречно выглаженной, с рукавами, закатанными выше запястий. И от каждого его движения — от того, как он поворачивал ложку, как переводил взгляд на её руку, — по её коже проходила дрожь, тонкая, прозрачная, как след дыхания. Ей хотелось говорить — но слова не приходили. Она знала: стоит произнести хоть одно, и равновесие разрушится. Поэтому — молчала. Он тоже. Их взгляды пересекались неохотно, как у тех, кто понимает, что знает друг о друге слишком многое. Она отвела глаза — в сторону бокала, на дне которого оставалась лишь кромка воды, и в отражении стекла она вдруг увидела его лицо: напряжённое, выверенное, чужое. Пальцы её дрогнули, и бокал чуть качнулся. Рука, возникшая рядом, удержала его — крепко, быстро. — Осторожнее, мадам, — прозвучал знакомый голос. Она подняла взгляд. Перед ней стоял Шерлок Холмс — безукоризненно вежливый, почти светский, но глаза его, живые, внимательные, уже сделали вывод. Его черный простой костюм выглядел не претенциозно, но с типичной английской чопорностью; невольно Вера подумала, что на его длинной, вытянутой фигуре отлично бы смотрелся ансамбль денди, что так любил носить лорд Уильямс. Переведя взгляд на него, рассмотрев его вышитый золотыми нитями бархатный изумрудный камзол, девушка вдруг подумала, что в интерьере ресторана, что вторит стилю его родной эпохи, он выглядит вполне уместно. Холмс, тем временем, стоял над ней, точно ждал приглашения, и не решался первым сесть за их столик, хотя на диванчике подле нее было свободное место. — Простите, — выдохнула она, – садитесь, - она показала рукой на место подле нее, и вновь рукав ее платья предательски задрался, обнажив шрамы. Холмс прищурился, вновь посмотрел сперва на нее, затем - на лорда Уильямса, который, казалось, даже не видел ее увечий, или мастерски делал вид, что не видит их. И неспешно сел рядом с ней, облокотившись спиной о спинку дивана, багровая бархатная обивка которого чуть хрустнула от его движений, точно свежий круассан, который подавали в этом заведении. Холмс чуть склонил голову и перевёл взгляд на их стол, где остывал кофе в двух одинаковых чашках. Белых, фарфоровых, простых - дань новому времени, в котором минимализм занимал место роскоши. — Ах, утренний кофе, — сказал он вдруг легко, почти задумчиво.  — Первый глоток всегда слишком горяч, второй — слишком горький, а третий уже выдает, кому повезло этой ночью выспаться, а кому — нет. Он поднял глаза. И посмотрел на обоих — с тем чуть заметным прищуром, который выдавал больше, чем все слова. Вера не ответила. Она лишь отвела взгляд, касаясь пальцем кромки чашки. Он — холодно, даже слишком спокойно, дотронулся до её руки. Жест — почти незаметный, но Холмс уловил его. — Простите, — произнёс он с вежливой улыбкой, — должно быть, я слишком нагло вторгся в ваше пространство. И, взяв чашку с их стола, отпил глоток. — Хм. Остыл. Но не стал оттого менее сладким, – Холмс причмокнул, вытерев с губ - пухлых, необычной формы, над которыми острой линией изогнулась ямочка купидона, капли жидкости салфеткой.  – Некоторые вещи лишь приобретают более богатый вкус, если слишком долго ждать. Он поставил чашку обратно. – Я закажу вам свежий, – сказал он, и, жестом подозвав официанта, бегло протарабанил свой заказ: – Три чашки капучино, пожалуйста. И скрэмбл с беконом. Официант замялся, неестественным жестом поправив коротко подстриженные волосы; – У нас нет омлетов в меню, сэр. Но мы можем предложить вам свежий круассан в дополнение к кофе, – сказал он на ломаном английском. Шерлок фыркнул; – Французы… Не понимают, что завтрак должен быть сытнее, чем простая булка с маслом. Ладно, так и быть, несите ваш круассан, а к нему… – Холмс бегло пробежался взглядом по меню, что лежало на краешке стола, – паштет по-Версальски, – приподняв бледные брови, он хмыкнул. Официант оживился: – Отличный выбор, сэр. Рецепт этого паштета наш шеф нашел в поваренной книге личного повара Людовика XIV. В конце жизни король… – официант замялся, обратив внимание на Веру; та, лишь услышав имя Людовика, побледнела, но старалась не подавать этому виду, – страдал от болезней, что приобрел его организм из-за стресса, и предпочитал особый вид приготовления блюд. Этот паштет - одно из них. Лорд Уильямс придирчиво растянул губы; – По-Версальски, говорите? Тогда принесите и мне.  Официант кивнул, и, поспешив исчезнуть, оставил за столиком троих. Вера сидела прямо, ее лицо выглядело безучастным, однако в глубине души кипела буря. Она вспомнила Людовика; вспомнила его прикосновения к ее коже, его голос, которым он говорил ей каждое утро: «Любовь моя», эту особую интонацию с придыханием, которую никто не смог бы повторить. Его поцелуи, которыми он требовательно касался ее губ.  И еще раз перед ее взором пронеслись воспоминания из последней ночи, что она провела с тем, кто теперь сидел перед ней, и чье лицо было слишком безучастно к судьбе короля, которая была озвучена устами официанта. Вера вспомнила: лорд Уильямс был с ней аккуратен, ждал ее отклика на свои прикосновения, и лишь после осмеливался получить ответ взамен; не так, как Людовик, который порой опережал события; однако была и другая разница между ними… Ее супруг не упускал возможности поцеловать ее, и ее губы даже сейчас помнили его прикосновения. Но англичанин… Ни разу не касался ее рта, точно избегал этого. Почему же? Почему он так странно проявлялся в близости с ней, и почему с момента того порыва, которому отдались они оба, ей кажется, будто он в действительности течет по ее венам, точно ртуть, что просочилась в ее тело и теперь отравляет ее разум мыслями о нем? Отчего ей казалось, будто близость, что произошла между ними - не акт любви, а еще один алхимический эксперимент, точная цель итога которого ей неизвестна? Она следила за ним взглядом, пытаясь найти ответ на ее вопросы, и понимала: она узнает правду лишь в том случае, если он сам соизволит сказать ей ее. Лорд Уильямс тем временем тихо произнёс на французском: — Он понял. Про нас. — Конечно, — ответила она едва слышно.  — Он всегда видит больше, чем вы позволяете ему. И в этот миг в её висках вновь вспыхнуло то лёгкое головокружение, что накатывало с самого утра. Она едва успела подняться — и почувствовала, как пол, казалось, качнулся. Мир точно остановился в эту секунду; Она огляделась, пытаясь сфокусировать взгляд, но не смогла. Картинка расплывалась. Перед ее глазами были лишь его руки, безучастно и с аристократической чопорностью перебирающие сверкающими серебром приборами остатки салата; руки, которые еще недавно прикасались к ее телу, и ее тело помнило это слишком хорошо… Она не могла не смотреть. Его пальцы, длинные, бледные, тонкие, точно у вельмож с портретов его эпохи, – теперь являлись для нее вратами в иной мир; Мир соблазна, почувствовав который единожды, ее тело больше не принадлежало ей… Эта мысль вывела ее из равновесия. Холмс подхватил её, обняв за талию – слишком быстро, чтобы это был просто рефлекс. Их взгляды снова сошлись — как две линии судьбы, которые поддались тому, что их сводит само провидение. Он наблюдал, как Холмс дотронулся до неё. Всё произошло за мгновение — и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы внутри него что-то дрогнуло, как струна виолончели, по которой слишком резко ударили смычком, издавшая глухой и низкий аккорд. Он не подал виду.  Ему казалось, что не подал.. Лишь вилка, блеснув на солнце острыми зубцами, выскользнула из пальцев и упала на фарфор — тихо, почти буднично. Он смеет касаться её. Он, чужак, не знающий, что прикосновение — это святое. В его времени прикосновение — клятва, поцелуй — присяга. И потому он избегал её губ, как исповедальни, в которой пришлось бы признать то, что прятал даже от самого себя. Прикосновение к ее губам значило бы для него одно - он признал поражение и исповедался в нем, и потому он так избегал этого. Он мог позволить себе проникнуть в ее тело; но не в ее душу, потому что это бы значило, что они стали едины. Поцелуй — это не страсть.  Это — обмен душами. А он не хотел отдавать свою ей в услужение. Когда он тянул с близостью, он понимал, что лишает себя возможности получить ее не из расчёта, а из страха. Каждое её движение, каждый вздох рядом с ней, обостряли его желание до боли, физической, что терзала его тело до дрожи и сгущалась клубком внизу живота; и он понял, что сладость ожидания стала для него наркотиком. Он хотел, чтобы она жаждала его. Чтобы искала в нём ответ, и не находила. Потому что если она найдёт — он погибнет. Ведь он знал - она и позволила эту близость лишь ради надежды получить ответы… Её губы — врата, за которыми начинается гибель, — думал он. И я не войду в них.  Не сейчас. Лишь тогда, когда точно буду знать, что мой план сработал… Он прикасался к ней лишь тогда, когда видел, что она хочет этого и изнывает от жажды, потому что знал, какую муку приносит жажда, которую не удовлетворили вовремя.  Его прикосновения к ней были актом подаяния и милости, и это придавало ему осознание власти над ней; а бесстыжее прикосновение Холмса, задержавшееся на её руке, прожгло его спокойствие, как пепел прожигает ткань. Он понял, что не всё способен контролировать. Что одна секунда — и его веками воспитанная выдержка может дать трещину. Что он зря считал, будто сможет выдержать интерес этого сыщика к ней, даже ради того, чтобы сохранить то, что между ними уже было. Он с флегматичным видом, точно ничего не произошло, поднял упавший прибор, вытер его салфеткой, и лишь губы — те самые, что никогда не касались её, — едва заметно дрогнули. Он еще раз взглянул на нее; Прикосновение наглеца явно привело ее в замешательство, однако она вовремя прервала контакт и не улыбнулась, а лишь растерянно покосилась на него, и он понял, что в этот раз она не была катализатором случившегося.  Холмс же, точно ничего не произошло, опустил руки - те, что только что касались ее тела, которое для него было храмом, и совершенно буднично, повернувшись к нему, спросил: – Вы курите? Он хмыкнул. Как просто можно вывести мужчину из равновесия; лишь одно прикосновение побудило его сбросить напряжение. – Трубку. Временами, – коротко кивнул он, понимая, что Холмс явно хочет поговорить с ним тет-а-тет. Этот разговор был ему не выгоден; он слишком хорошо знал, что Холмс прочитает его мгновенно, и на его лице отразилось едва заметное раздражение, типичное впрочем для лица англичанина.  На лице же сыщика отразилась ирония. – Вы истинный денди, лорд Уильямс. Байронизм - то, что чуждо мне, но я понимаю вас. Эпоха прошлого куда привлекательнее, чем наш железный век.  Лорд Уильямс встал, и, быстрым жестом накинув пальто, с иронией произнес: – Вы мастер метких определений.  Обернувшись в сторону Веры, он снисходительно кивнул ей головой; – Мадам… Присоединитесь к нам?  Вера выпрямилась. – Только если мистер Холмс угостит даму сигаретой.  Лорд Уильямс вскинул брови. – Леди вашего положения не стоит курить, – сухо сказал он на французском. Вера прищурилась;  – Леди моего положения не положено спрашивать разрешение на то, стоит ей курить или нет, милорд. Помните о том, кто я.  Англичанин замолк, недовольно поджав губы, и по инерции чуть кивнул головой, почти поклонившись ей. Холмс наблюдал за ними, а потом, покосившись в сторону Веры, сказал на чистом французском языке, достойном беседы с самим Бодлером: – Осторожнее, лорд Уильямс. Если женщине запрещать слишком многое - она превратится в монстра. Холмс, поигрывая зажигалкой, смотрел на обоих с ленивым прищуром — будто случайно, будто всё это был всего лишь утренний разговор о погоде. На секунду воздух прорезала тишина, точно шпага проткнула тело противника. Лорд Уильямс медленно поднял взгляд. Не холодный — нет. Ледяной. Так смотрят не люди — так смотрят те, кто уже перешёл черту между властью и самообладанием. Он не шелохнулся, не изменился в лице, лишь его рука чуть дрогнула, и по белому фарфору его кожи пробежала тонкая дрожь. — Монстра, мистер Холмс, — произнёс он негромко, почти шепотом, — создают не запретами. А распутством. И ваш железный век, как вы выразились - прямое этому доказательство. Его голос был мягок, но в нём слышалось что-то опасное — как бархат, что обнимал его тело. Он выпрямился, и тень от его фигуры растянулась длинной линией, что скользила по мраморному полу мимо ног посетителей и чужих столиков. Холмс прищурился, глядя на него. «Он не местный», – промелькнуло у него в голове, и он тут же отмел свою теорию касаемо современного масонства, к которому, он сперва считал, принадлежит англичанин. «Да, возможно, он и впрямь один из членов братства. Но не из этого века. Манера держаться, взгляд — будто из портрета, сошедшего с музейной стены. Но не это тревожит меня….» Время вдруг словно остановилось; Холмс медленно перевел взгляд с него на нее, и его мозг пронзило заметкой из новостей: «Двое неизвестных ограбили Лувр» И его осенило.  Это они.  Перед ним стояли сами воры, которые так старательно водили его за нос, но зачем? Что за странная демонстрация власти и превосходства их века над его веком? «Они оба», — думал он, – как отражения из треснувшего зеркала: слишком реальны, чтобы быть вымыслом, и слишком чужды, чтобы быть частью этого века. Ему доводилось видеть убийц, фанатиков, лжецов, но никогда — тех, кто так отчаянно старается сохранить видимость нормальности. Его речь изобилует анахронизмами, она полна той старой, изящной риторики, что исчезла вместе с бархатными манжетами и шпагами. И всё же — почему они позволили мне быть рядом? Зачем преступники зовут сыщика — не чтобы их поймали, а чтобы… …Их поняли? Это не кража. Это — акт. Похоже, они просто вернули то, что считали своим по праву. И если я раскрою это преступление — быть может, я разрушу куда большее, чем просто их игру. — Вы слишком вольны в своих суждениях, сэр, – продолжал тем временем пришелец из прошлого, который так настойчиво пытался убедить его в обратном. – Или просто не знаете, что женщины любого века гибнут не от усталости, а от дозволенности. Холмс чуть усмехнулся. — Ваш век, милорд, давно прошёл. — Он сделал паузу, намеренно короткую - чтобы успеть оценить их реакцию. И - ничего.  Оба мастерски сделали вид, будто он говорит метафорами. — А вот привычки — остались, – продолжил он, коротко кивнув в сторону старомодного камзола англичанина. Мгновение — и было ощущение, что между ними воздух дрогнул. Не столкновение — дуэль взглядов. Вера, молчавшая всё это время, медленно поднялась. Тонкий запах её духов, флердоранж и жасмин, будто отрезал сцену на две эпохи. Она стояла между ними — не примиряющая, а властная, точно судья. «Он понял», – пронеслось в ее мыслях быстро, точно стрелой; Теперь он без сомнений все понял! Его взгляд — не человеческий, а сканирующий, будто луч света, выискивающий тень. И я — эта тень. Я чувствую, как лорд Уильямс напряжен; но не от ревности, что пробудилась в нем, а от опасности, что крадется за нами, опасности, имя которой - Шерлок Холмс. Брайан умеет скрывать эмоции, но не от меня. Его пальцы — холоднее обычного. Он боится. Холмс догадался не только о нас. Он понял, что всё началось задолго до Парижа. Но скажет ли он это вслух? Я боюсь его ума больше, чем пистолета. Потому что если он озвучит то, что знает — мы исчезнем. Не из виду. Из времени. И вновь нам придется искать пристанище, где нас не смогут опознать… — Господа, — сказала она наконец тихо, — мы ведь говорим не о морали, а о свободе. Она взглянула на лорда Уильямса — в её взгляде был вызов. — И разве не вы, милорд, учили меня, что истинная власть — в том, чтобы не поддаваться? Он не ответил. Только коротко вдохнул — слишком глубоко, как человек, который сдерживает что-то большее, чем гнев. А потом — кивнул, чуть склонив голову, и сказал ровно: — Вы правы, мадам. Власть — в умении молчать. Он взял со стола перчатки, и, не глядя ни на одного из них, миролюбивым тоном добавил: — Курите, если угодно. И, ускорив шаг, обогнал Холмса, который устремился к выходу. «Он видит слишком многое», – крутилось в его голове, и лорд Уильямс впервые для себя понял, насколько он близок к краху. Он чувствовал нутром: светлые глаза Холмса, что так испытывающе глядели на него — как зеркала, от которых невозможно скрыться. Лорд Уильямс старался не подавать этому виду, и не торопясь шел вслед за Шерлоком в «курильню» - место, что в этом веке отводилось отдельно для любителей табака, а сам, глядя на свое отражение в зеркалах ресторана, что бликами приветствовали его и показывали ему его глаза, в которых уже было видно страх, думал: Я знал, что допущу ошибку, если позволю ему подойти так близко. Но судьба любит иронию: именно теперь, когда всё почти произошло, он врывается в середину картины. Его слова — не просто дерзость.  Это вызов. “Ваш век давно прошёл.” Он вновь перевел взгляд в сторону зеркал, и его лицо исказилось в усмешке. Да, прошёл.  Но он не умер. Он живёт во мне, в каждом движении, в каждой интонации. Пусть он догадывается. Пусть видит. Главное — чтобы не понял раньше времени. Ведь если он узнает, что именно я хочу, — всё закончится. Для Веры. Для меня. Для нас обоих. А я ещё не завершил то, ради чего вернулся…