this garden is gone

— Мне американо, будьте добры, — Авантюрин Эрикссон кокетливо подмигивает бариста с именным бейджиком "Розария", явно неоценившей такой жест. Сотрудница, едва ли сдерживается, чтобы не закатить свои хмурые глаза, но принимает оплату по красивой карточке и сухо отвечает: — Пару минут, и будет готово, сэр. Барбара, американо, — окликнула она коллегу позади себя, которая, тут же, суетливо забегала вокруг кофемашины. — Отлично! — Театрально среагировал Эрикссон и облачил сапфировые брекеты, улыбнувшись во все зубы. Авантюрин не стеснялся конструктора в своей челюсти, временами, можно сказать, даже слегка гордился: дорогие же, белоснежные, да и зубы у него чистые, острые и красивые. Как можно не гордиться самыми дорогими и жемчужными брекетами, взятыми на "свободные" деньги, а не в кредит? Даже если оставить в стороне такие посредственные чувства, Эрикссон, как минимум, не расстраивался от нужды их носить. Всё окупится, а пока что, оставалось только немного подождать. — С вашего позволения, дамы, пока вы делаете, я присяду здесь рядом, — ответом его не удостоили, но Авантюрин и не ждал: грациозной походкой он достукал малыми каблуками до большого круглого стола из лакированного кедра и поместился на небольшой сидушке, выполненной в экстравагантной стилистике: зигзагообразный текстурный пень, возможно даже настоящий, но обработанный. Тонкую левую ножку он закинул на правую, а светло-бежевые брюки образавали новые текстильные складки. Авантюрин обворожительно рассматривал до преступления чистейшую и сверкающую поверхность стола: это была одна из малых деталей, за которые он так любил новые кафе, открывающиеся в центре города. Это же Токио, блять! Постоянные проверки от соответствующих организаций и строгие требования ко владельцам с управленцами, что с ума сойти можно. Им, — не Авантюрину. Вот они пусть и сходят, а он будет наслаждаться богемской рапсодией, пока ситуация такое позволяет, а время, подобно песку, не утекает сквозь пальцы. Возможно, одного американо для завтрака было маловато, и следует заказать ещё слоистый круассан. Но не сегодня: Авантюрин вытаскивает из кармана брюк последнюю модель айфона, — красивый и блестящий белый телефон, снимает блокировку быстрым движением и заходит в инстаграмм, чтобы поделиться своим праздным настроением с аудиторией. "Коллеги, рад сообщить, в такой солнечный и оживлённый день я отдыхаю и привожу свои силы в порядок в новом кафе, — саду воспоминаний! Пару секунд, и мне подадут американо, после чего я смогу войти в ресурсный поток и обязательно поделюсь с вами своими впечатлениями. Место достаточно аутентичное, я вижу в нём потенциал, и знаете что? Как успешный продюсер, будь я бизнесменом, то обязательно бы купил их заведение. А что вы думаете? Приезжаете в центральный район Токио и смотрите сами." — Лучезарная улыбка оставалась пластом на лице даже после завершения актуальной "истории", которая, в считанный миг, нашла отклик в дюжине положительных реакций и комментариев. Авантюрин отложил телефон в сторону. Март, прекрасная и солнечная весна, а строгая бариста принесла ему горячий американо "с дымком". Эрикссон пытается в полной мере насладиться этим моментом, убеждая самого себя, что это и есть концепция, которую он всегда так страстно желал. Во всяком случае, пресыщаться бытовыми радостями, и правда, пойдёт ему на пользу, — сейчас Авантюрин немного отдохнёт, и здравствуй шесть усердных и кропотливых рабочих дней в крупной корпорации. Продюсировать, инвестировать, курировать, гравировать, рисковать, — всё перечисленное у мужчины хорошо получалось, но выматывает. Поэтому качественный американо, пусть и ненадолго, но успокаивает душу и тело. Окна в кафе были панорамными, с красивыми и узорчатыми обрамлениями: одно из таких соседствовало со столиком Эриксонна. Ни единого, чёрт побери, пятнышка. Авантюрин гипнотически смотрел на виды роскошного Токио через стекло: оживлённое шоссе, многоэтажные инновационные здания и огромное множество амбициозных и сильных людей. А пока смотрел, неторопливо дул на тёмный кофе, дабы ненароком не обжечь свой нежный язык. Эрикссон, всё ещё, периодически вспоминает, как хотел сделать себе сплит. Но не на волосах, сплит языка. Он так, до сих пор, и не понял, пришло ли к нему благоразумие, или желание поставить качественные брекеты оказалось сильнее. Наверное, всё-таки, второе: но зачем заострять внимание на том, что даже не успело произойти. А вот волосы трогать, Авантюрин, как раз и не хотел. Его, с абсолютной уверенностью, устраивал родимый блонд, — разве что, сделать его ещё светлее, Эрикссон не отказался, когда его азартную голову озарила подобная идея. Было бы правильнее выразиться "омрачила", но с платиновым блондом из премиального салона Авантюрин заметно посветлел, потому "неккоректно". Белые кожаные туфли с чёрными вставками и незаметными швами постукивали по кафельному полу в заведении, а Эрикссон по умолчанию думал, как же дорого вложились в свой бизнес владельцы. Он делал неспешные глотки горячего напитка и косился на барную стойку: даже та выполнена в лучших дизайнерских решениях. А он тут сидит, с розовыми солнцезащитными очками прямоугольной формы, закинув ногу на ногу, "и полностью облокотившись на спинку стула, приглашающе обнимая его правой рукой, с закатанным рукавом бирюзовой блузы", — додумал бы Авантюрин, не находись под его ягодицами пень. Робин была талантливой певицей, однако её текста, — абсолютная попса. Спродюсировать девушку было можно, но для этого потребуется подобрать ей дальновидного и дельного текстовика, иначе это абсолютный провал. Нет, попса это очень даже хорошо, но в таком случае из девушки нужно лепить айдола и определять в организованную группу, а певица, видимо, хочет давать сольные выступления. Вот же проблемная девчушка: и если Авантюрин не поторопится, то Сандей клюнет на добычу быстрее, чем Эрикссон успеет моргнуть. Авантюрин откинул голову назад и вымученно посмотрел в потолок, понимая, что даже сейчас он не может перестать думать о треклятой работе. О любимой работе, он очень любил свою деятельность и свою корпорацию. Или он любил фактор своего "удачного" устройства в жизни? — Чушь, — тихо выдохнул Авантюрин и склонился перед опустевшей фарфоровой кружкой на квадратном блюдце. Мода изменчива. Он отогнал от себя все рассуждения подальше, ибо знал, чем такое у него заканчивается, а сегодняшний день он портить не хочет: слишком уж всё хорошо. Есть ли шанс, что Эрикссон сглазил и стал первоисточником роковых изменений? Панорамное окно, в считанные секунды, разлетелось вдребезги, а скоростная тесла влетела в стены минималистичного кафе, сшибая всё на своём пути. Отлетел не только стол с фарфоровой посудой, отлетел и Авантюрин вместе со стулом, несколько раз перевернувшись на твёрдом и холодном кафеле. Спасибо, что на чистом. Однако, Эрикссон ещё не подозревал, что чистота помещений ещё недолго будет его радовать, — наверное, это станет самым последним, что сможет привлечь человеческое внимание в нынешних обстоятельствах. Тело гадостно ломило, и Авантюрин, заведомо, ненавидел каждый синяк на своей чувствительной коже, коий ему потребуется замазывать плотным тональным кремом, чтобы показываться на публике в, соответствующим его статусу, внешнем виде. Он осторожно поднял голову, но его внимание привлека не расплющенная в хлам тесла с, вероятно, мёртвым внутри водителем, а громкая сигнализация с улицы. Складывалось ощущение, что сигналили все машины, которые только оказались в тот момент в его районе.

***

Веритас Рацио, спустя продолжительное время усердной и кропотливой работы без выходных, наконец взял себе отпуск, — и то, посредством уговоров коллег, дорогих его сердцу Жуань Мей и Герты Виртанен. Фукуока и лабораторные стены, пропитанные аптечными ароматами и психоневрологическими перфомансами, вынужденно сменились на шумный Токио. Сказать честно, Веритас несильно любил Токио. Он родился и вырос в Фукуоке, и был не готов променять свой родной и полюбившийся город на рассадник суетливой давки и бесцельного шума. Приверженность своему месту рождения оставалась исключительно добровольным выбором и решением Веритаса, — знания и ум, которыми тот обладал, позволяли ему выбирать место для долгосрочного пребывания вне всяких рамок. Он всё ещё помнит, как его почтительно пригласили на работу в Сингапур, но он вежливо отказался, — и это при факторе, что многие люди на месте Рацио бы согласились, почти не думая, с трепетанием сердца. Но Веритас не "другие". Рацио любил свой портовый город, он любил башню Фукуоки и залив Хакаты с Цусимским проливом, парк Охори и остров Кюсю, любил бирюзовую гладь васильковых и холодных вод. В случаях, когда он выбирался из своего храма "отдыхать", мужчина отдавал предпочтение полётам на Окинаву, названную им "столицу вечного лета и долголетия". Однако, он не был ограниченным и посредственным человеком, чтобы не понимать преимущества молодости и человеческой формы жизни, — Веритас непрекращаемо образовывался и посещал новые для своего взора места. Если же душа его не лежала в конкретный момент к неизведанным странам, то оставался проверенный и удобный вариант, — продвинутый и, всеми любимый, мартовский Токио, — столица прогресса и технологических инноваций. "Туристов и отсутствия покоя", — молча добавлял к своим мыслям Веритас, но не без смешка. Он не выбрал бы Токио для отдыха, будь этот город ему настолько ненавистен, но давно он не любовался обителью вечноцветующей сакуры. Развеется немного, и вёрнется к работе, как и хотели его подруги, — если не брать в учёт обработки данных упоминание "работы". Герта ему как-то недавно сказала, что если он продолжит "страдать своей наукой" в том же темпе, то так и умрёт за лабораторным столом от инфаркта, будучи облачённым в белый халат. Пора было и Веритасу вспомнить, как там развлекаются обычные люди. При том, проблем с деньгами у мужчины не было, — а вот с поддержанием коммуникаций в социуме, да, была некоторая погрешность. На свою первую, за долгое время, прогулку по Токио, Рацио взял „Стон Горы“ Ясунари Кавабаты, — если верить информации от людей, которую он успел услышать о произведении, то оно хорошо впишется в его неспешный и размеренный отдых в одиночестве. Важным было заметить, что одиночество Веритаса определялось добровольным понятием. Он бы поехал с кем-то, если бы хотел себе компанию, — но в его случае это только лишняя нагрузка. Всех, кого нужно, он ещё обязательно увидит в надлежащие даты. А Токио, сам по себе, был для Рацио как огромный и навязчивый собеседник, который сосёт из него энергию и не даёт и слова вставить. Ну, это Веритас уже драматизировал. И гиперболизировал. Пора было отправляться в добрый и весенний путь, поэтому Рацио окинул янтарными глазами оживлённые проспекты, и уверенной походкой сделал первые шаги в сердце города, после того как оставил свою компактную ручную кладь в номере четырёхзвёздочного отеля. Веритас проходил мимо, так называемого, ресторана "Элизия Эйдес"³, — и даже задержал взгляд, всё продолжая идти по ровному пешеходному тротуару. Дело было в свадебных украшениях, заполонивших фасад первого этажа высокого здания. Рядом толпились нарядные люди, а неподалёку останавливались лимузины. Всё из представленного соответствовало предположению, что скоро у каких-то молодых счастливчиков будет роскошная и многолюдная свадьба. Рацио сдержанно, незаметно для окружающих, улыбнулся уголками губ, и поправил прядь волнистых и тёмных фиолетовых волос за ухо, идя дальше. Они у него короткие, но объёмные, поэтому мужчина нередко вступает со своей причёской в тактильный контакт со стороны, где конскую гриву не держит надёжная золотистая заколка, имитирующая хиленькую веточку с жилистыми листьями. Далеко он, все равно, не продвинулся. Слишком уж манящей оказалась микроскопическая открытая веранда у случайной кофейни, состоящая из одного-единственного раскладного и сетчатого белого столика, и такого же стула с высокой спинкой. "Всё для меня". — Не мог обойтись без положительной отметки Рацио. Веритас бы так и сел, по-просту уткнувшись орлиным носом в новую книгу, и позабыв о проходивших мимо людях на несколько последующих часов, но это было слишком вопиюще невежливо по отношению к работникам заведения, выставившего на тротуар это несчастное одиночное место, тогда как на улице был далеко "не сезон" для открытия ресторанных веранд. Веритас кофе не любил, как и чай. Он пил только молочный улун, за редким исключением, и отдавал предпочтение церемониальной матче, периодически добавляя кубик классического белого сахара в напиток, — но мог обойтись и без подсластителя. По его гордости и эго никак не ударяло, что он может выпить сладкое пойло, и при том, не назвать его противным. Когда мужчине приносили матчу, он всегда тщательно проверял, чтобы она была яркого травянистого салатового оттенка, а не напоминавшего сгнившее болото, — всё потому, что он платил за качество, и "церемониальность" для Веритаса была не просто написанной в меню характеристикой, он всегда хотел насладиться питьём. Поправляя короткий бежевый шарф из флиса на длинной шее, Рацио притронулся губами к изрисованному стеклу, наполненному салатовой жижей. Веритас расплылся в короткой и скромной удовлетворительной улыбке, так и указывающей на качество, которое себя оправдало. На этот раз. Рацио раскрыл мягкий книжный переплёт, морально предвкушая прикосновение к неспешному миру одиночества пожилого человека в послевоенной Японии. Кажется, если бы он промедлил ещё немного, то его гора бы тоже застонала. ⁴ Ожидания не оправдались, острый слух уловил вой сирен. Даже настороженность Веритаса не продержалась долго, ибо шум от, казалось, посходивших с ума машин, добирался до Рацио со стремительной скоростью, став, в то же мгновение, неприлично и непозволительно громким и вопиющим. Веритас решительно встал с хрупкого и хилого стула, устремив внимательный взгляд в сторону, с которой и бежал всякий шум с беспорядками. Все мышцы его лица и тела напряглись, симметричные брови сошлись на переносице, а книжка оказалась захлопнута. Происходившего далее, не ожидал, даже, психологически подготовленный и, ко всякому привыкший, учёный. Автомобили самых разных моделей перестали придавать значение правилам дорожного движения и сигналам на светофоре, а точнее, водители, которые их, непосредственно, курировали. Пешеходы были напуганы. Не нужно быть гением и умником, чтобы понять, — случилось что-то крайне плохое. Вероятно, страшное. Пытаться соображать, — было уже чем-то, достойным уважения, когда вокруг тебя, машины, без тормозов мчатся в одном направлении, сбивая людей, и врезаясь друг в друга. Рацио вздрогнул и дёрнул головой направо. Только что, секундой ранее, новая и красивая тесла влетела в панорамные окна кафе с, параллельной Веритасу, стороны неназванной улицы. Теперь ему твёрдо стало понятно, что творилось нечто очень плохое. Веритас ещё ничего не знал, — а что, собственно, можно было успеть понять за такой короткий промежуточный срок? Не знал, но уже жалел, что поддался уговорам коллег и улетел в Токио. В Фукуоке у него была лаборатория, был доступ к неограниченному количеству полезных ресурсов, — и Рацио мог только гадать, сколько всего полезного он мог там найти, если мир решил сойти с ума и запустить процесс саморазрушения. От рефлексии его отвлёк протяжный сигнал автомобиля, несущийся на мужчину откуда-то слева. Веритас задумался, и сам не заметил, как упомянутая тесла создала огромную аварию на автомобильной дороге, мешая проезду поразительного множеству машин. Поэтому, одна из них, неслась сейчас на него. Веритас только и успел ахнуть перед тем, как отскочить на дорожные пути, когда тойота с яркими фарами проехалась по пешеходному тротуару, на котором он стоял. Удивительно, но пространство, отведённое для машин, в моменте стало самым безопасным, — глобальная авария и неприличная пробка создали идеальные условия для отсутствия автомобильного движения в специально отведённом для него месте. Соображать надо было быстро, и Веритас понимал, что делать это посреди машин, грозящих вот-вот загореться, или, чего хуже, возобновить движение, — крайне хреновая идея. Рацио гибко и быстро протискивался между металлоломом, прокладывая себе путь ко вскрытым панорамным окнам непонятного кафе. Выглядело это дело очень плохо, но вариантов у него было немного, и оставалось выбирать потенциально меньший ущерб из всех зол. Веритас перешагнул за территорию заведения, но не успел несчастный опомниться, отдышаться, да банально привести свои мысли в порядок, — как раздался взрыв, а воздух испачкался клочками пламени Это была тесла, — та самая, к которой Рацио подобрался небезопасно близко. Отделался мужчина лёгким испугом, — его, всего лишь, отбросило лёгкой ударной волной назад, и Веритас, успев среагировать, создал себе опору, выставляя назад крепкие руки, чтобы не принимать весь удар на спину и уязвимый позвоночник. — Что за чёрт, — хило прошептал Рацио, пожирая широко распахнутыми глазами языки пламени, танцующие на горящей перед ним массе, когда-то бывавшей машиной. И вот опять, Веритас вздрогнул и рефлекторно посмотрел направо. Не без причины, просто кто-то мучительно закашлялся рядом с ним в пугающей близости. Рацио было подумал, что готов разочароваться в самом себе собственной персоной. Рядом с ним лежал мужчина, предпринимающий попытки встать, или, как минимум, опереться на левую руку в локтевом изгибе, и очевидно, тоже отброшенный ударной волной, только с наибольшей силой. Самый обычный человек. Которого, конечно же, потрепало сильнее, чем Веритаса. А он его ещё шугается, совсем спятил. Светлая и изысканная одежда незнакомца была вся запачкана грязью и сажей, принесёнными ворвавшейся теслой, правая штанина утончённых брюк порвана на щиколотке, а оголённые участки рук покрылись ссадинами, где-то и глубокими ранами, — спасибо осколкам стекла, которые с огромной радостью приняли удар блондина на себя. Мужчина тяжёло дышал, и закончив кашлять, начал поправлять взъерошенные волосы активной рукой, всё ещё смотря в кафельный пол. — Ты дурной? — Низким голосом озадаченно спросил Веритас, искренне не понимая, как в подобной катастрофе кого-то может волновать внешний вид и, тем-более, состояние причёски. — Что? — Только сейчас Авантюрин обратил внимание на присутствие Рацио и поднял на него голубые глаза с проблеском лаванды. Веритас был готов поклясться, это очень красивые глаза. Но вот ума они обладателю не прибавляли, как и лицо, менее раненным, не делали. Благодатью было, разве что, отсутствие серьёзных ранений на лице случайного встречного, — только лёгкие ссадины, сильные увечья достались его рукам. — Ты чудом выжил и беспокоишься о своих волосах? — Рацио уже сам не понимал, спрашивал он это серьёзно, или выражал таким образом своё недоумение, так и искавшее выхода из-за происходившей вокруг тупости. — Darling⁵, ты меня даже не знаешь, а уже учишь жизни? — Раненный, подобно хитрому лису, улыбнулся Веритасу, и в тот момент Рацио смог во всей красе лицезреть сапфировые брекеты, украшившие белоснежные зубы Авантюрина. Справедливости ради, они даже не портили его привлекательную и смазливую внешность. — Ещё и англицизмы, — нахмурился Рацио и раздражённо вздохнул. В сегодняшнем дне ему не нравилось всё, это уже шло на рекорд. Включительно, ему не нравилась брошенная на веранде книга Кавабаты, которую он, вероятнее всего, уже никогда в своей жизни не увидит. Но обстоятельства не дали Веритасу должного времени на возмущения. На его чувствительный нос посыпалась известь, заставляя поднять глаза наверх. Зрачки Рацио сузились, и он быстро перевёл взгляд на вынужденного компаньона, явно ни черта непонимающего, — тот выглядел, как абсолютная погибель. — Нужно бежать. — Шутишь? — Эрикссона уже перестал веселить непрошенный гость, это только по началу было забавно. — На нас сейчас обвалится потолок, — серьёзно утвердил Веритас. Авантюрин заткнулся. — Идти можешь? Мужчина замялся и неловко отвёл взгляд. — Я тебя понял, — без издёвки отрезал Рацио и перестроился в надлежащую позу, живо подхватывая Авантюрина за правую руку, и буквально вынуждая идти. Эта правая рука, в скором, оказалась лежащей не шее Веритаса, когда они уходили из разгромленного заведения. Уходили? Покидали в спешке. И вовремя успели, ибо толстые и массивные слои потолка и стен обвалилась позади них. Если бы Веритас с Авантюрином остались там лежать, — превратились бы в кровавые лепёшки. — Надо же, — обернулся Эрикссон, нечитаемо изучая глазами место крушения. — Надо уходить. — Спасибо, — поблагодарил Авантюрин, и выждав короткую паузу, поинтересовался: — Как мне тебя звать? — Веритас Рацио, — устало вздохнул учёный. — А я Авантюрин Эрикссон, — улыбнулся продюссер, но ненадолго. Позади них раздались истошные и протяжные крики.