сочини сочинение

Сатору пятится к столу, хватая чужой галстук рукой. Прошедшая неделя — адское варево, разгар апокалипсиса и тот самый метеорит, уничтоживший динозавров, в одном флаконе; не будни, а ебучие судные дни, наполненные страданиями и бессонными ночами в позе креветки над кучами тетрадок, где в приоритете далеко не касания друг друга, а исписанные листы. Иногда он уверен, что чтобы его мужчина обратил на него внимание, ему тоже нужно сочинить какое-то тупое сочинение. Пальцы сжимаются на тонкой полоске ткани. Сугуру послушно шагает ближе, даже не сопротивляясь. — Ещё одна секунда за этими ебучими сочинениями, и я… Гето смеётся, быстро целуя его в губы. Это так на него не похоже — он никогда не будет ластиться нежным котом, находясь на работе, даже если все рабочие часы уже позади. Никаких держаний за ручку, объятий и даже жалких целомудренных чмоков в щёку, ведь мы в школе, Сатору, и здесь мы просто коллеги.  И, ну, во время этой фразы Годжо обычно косится на своё кольцо на безымянном.  Но сейчас — нет.  Потому что Сугуру на него не шипит и не морозится; он сам целует его — ещё раз, вау, он вот-вот отринет науку, сожжёт свой диплом физика и поверит в бога — прямо в кабинете. Нет фырканий и тихого шипения, нет отталкивающих рук и шлепков по рукам с яростным «Сатору, блять».  Годжо, вздохнув, склоняет голову набок, чтобы заглянуть в лицо напротив. Никаких нахмуренных бровей и горящих первородной инфернальной яростью глаз — ничего из этого. Только вселенская усталость и залёгшие под глазами круги. Даже обидно, что Гето может вывести на проявление нежности на работе только размазывающая его усталость. Годжо почти ревнует.  — Что случилось с педантичным преподом литры? — Сдох, утонув в ебанутой неделе. Меньше слов, Сатору.  Сугуру фыркает, делая ещё один шаг, и прижимает его к столу. Это ощущается слишком хорошо, когда вот так, когда под бёдра упирается столешница, а спереди давит тёплое родное тело, вжимающее в неё. После целой недели подкармливания тактильного голода это ощущается не меньше, чем благословлением. Годжо усаживается на стол, наматывая галстук на руку.  — Какая пошлость. — Сугуру косится на свой натянутый галстук, приподнимая бровь, но больше не делает ничего, что показывало бы его недовольство. Не вырывается и не отшатывается, даже не пытается отобрать галстук из рук. У них что, праздник какой-то? По позвоночнику бегут мурашки, когда Гето наклоняется, опираясь вокруг него руками о столешницу; замыкая в своём присутствии. Это что-то новенькое, если учитывать тот факт, что под жопой у Годжо всё ещё учительский стол в кабинете литературы.  Ладно бы, в кабинете физики, но здесь? Немыслимо. — И куда ты дел моего мужа? — Сатору щурится, выпуская из рук галстук, и поднимает руку, чтоб ослабить верхние пуговки на чужой рубашке. Гето лениво склоняет голову, бодая его в запястье лбом. — Он не фанат вспоминать, что замужем, когда находится на работе. Так и где он? — Четверть кончилась, так что твоего мужа возвращают тебе. Я думал, ты будешь рад этому, а ты… — Я рад. — Годжо тявкает даже резче, чем ожидал — практически отрезает. Ему нравится дразниться и канючить, нравится, когда Сугуру аж фыркает от негодования, но всё равно отбивает подначки, но совсем не нравится уставшим размениваться на эти разговоры. Он правда счастлив, что меж его разведённых ног сейчас умостился его самый любимый мужчина во всей этой ебучей Вселенной, потому что за последнюю неделю он, несмотря на кольцо и общую кровать, успел уже усомниться в том, что последние шесть лет он замужем.  Что, если Гето Сугуру — его самая мощная и приятная галлюцинация? После пяти часов сна за неделю его способный мозг смог бы и такое придумать, ну правда. — Но?.. — Гето снова бодает его руку лбом, но потом поднимает голову, чтоб уставиться глаза в глаза. Усталая, но всё такая же лукавая улыбка гуляет по его губам. Годжо кладёт ладонь ему на шею, ныряя пальцами под ворот рубашки — по чужой коже ощутимо пробегает дрожь. — Никаких «но». Я просто не верю, что сижу на твоём рабочем столе и не слышу твоих возмущенных криков, что я сел на чьи-то сочинения.  — Всё бывает в первый раз. — Сугуру лениво жмёт плечами, почти урча, а не проговаривая слова. Уставше приваливается ближе, почти вслепую тычась в чужую шею носом, и лезет одной из ладоней под пиджак, безжалостно и неудобно собирая его в гармошку на спине.  — И секс на рабочем столе? Гето фыркает, тыча пальцем под рёбрами — Годжо ойкает от неожиданности. Ладно, сегодня снова без осквернения чужого стола. Но, так и быть, он как-нибудь это сегодня переживёт — всё что угодно, пока ещё свежи воспоминания о надругательстве над лаборантской в кабинете физики.  Однажды он уломает его и на этот чёртов стол.  — Сатору, ты как чёртов кролик — я слышу твои святотатственные мыслишки. — он фырчит, сухо целуя Годжо в шею и, если честно — это совсем не честно. Нельзя говорить про святотатство и заставлять его ёрзать жопой по рабочему столу поцелуями в шею.  — Ты их в меня и впихиваешь. — Чем? — Поцелуями в шею. Это грех — целовать учителя физики в кабинете литературы, ты знал? Гето глухо смеётся ему в шею, запечатывая этот звук на коже очередным поцелуем; ладонь гладит поясницу, бессовестно и неаккуратно расправившись с ещё пару минут назад заправленной в брюки рубашкой. Годжо, шумно сопя, утыкается носом в чужое плечо. Он готов быть самым тупым клоуном, если этот смех продолжит скакать в его голове оравой неугомонных солнечных зайцев.  А потом Сугуру подозрительно замирает — даже пальцы на пояснице больше не ласкают кожу. Он наклоняется ближе, упираясь теперь обеими ладонями в стол — так, как было в самом начале; подбородок соскальзывает с плеча, словно Гето увидел что-то там за его спиной, на столе. И это охуеть какой плохой знак. — Сугуру? — Бля, так вот где было то сочинение. Сатору чувствует, как внутри него что-то громко крякнуло и взорвалось. То сочинение — это, очевидно, та ужасная бумажка, что капала им обоим на мозг последние пару суток. Гето — потому что он так и не поставил оценку, а ребёнок весь извёлся и извёл его самого; Годжо — потому что тот заебался пытаться найти этот кусок макулатры и вывести их из круга ада под названием «детское нытье в конце четверти».  Гето медленно отходит в сторону, забирая с собой запах парфюма с пиджака и тепло, только начавшее усмирять тактильный голод. Ну нет. Блять, нет. Он же не может взаправду?.. — Ты что, — Годжо, вздохнув, поворачивает голову, чтобы взглянуть на происходящее и — да. Сугуру действительно склонился над несчастной бумажкой и что-то там вычитывает; рука бестолково шарит по столу, пытаясь найти красную ручку. — Правда собираешься сейчас его проверять? — М-м.  — Пиздец. Годжо на автомате вытягивает из органайзера красную ручку и вкладывает в чужую руку — она тут же идёт в бой, перечеркивая что-то посреди строчки. А он настроен серьёзно. — Ты правда променял меня на сочинение? — Сатору. — тот самый тон, который обычно слышен на уроках у младшеклассников, тот тон, которым Сугуру объясняет, что Одиссей — не еблан и придурок, проглатывая ту часть, где хочется сказать, что вы, маленькие создания, просто ещё не доросли. — Мы же на работе, так что я просто её выполняю. Годжо, кажется, прямо сейчас завоет. Сугуру отрывается от сочинения, чтобы взглянуть на его лицо и, конечно, не удерживается от хмыка. — Умнейший человек в школе выглядит не лучше шестилетки. Что бы сказали старшеклассницы и свора молодых англичанок? — Замолчи. — он отворачивается, раздуваясь рыбой-фугу. Брови сами, против воли, сводятся к переносице, наверняка создавая одно из самых жалких выражений на его лице. Да и к чёрту — он хочет подержаться за ручки со своим мужем, а не смотреть на то, как он проверяет очередное сочинение — этого он нагляделся вдоволь за неделю.  — Молчу. Гето капитулирует, поднимая руки и, лукаво улыбнувшись, выпрямляется. Годжо мотает головой. Этот ебучий засранец не может вот так просто сбежать, когда сам же к нему прилипал; не может снова вернуться к работе, когда Годжо уже был так близко к тому, чтобы вытянуть из чужого пучка шпильку и украсть её к себе в карман. Так, как делал всегда, когда видел, что Сугуру уже окончательно заебался. Он не может вот так. Бросить его страдать, только-только дав дорваться до прикосновений. Не в предпоследний день четверти; не после недели, когда привилегии получали только тетради и вырванные из них кособокие обгрызанные, словно потрёпанные стаей бешеных псов, листочки. — Нет. Сугуру жмёт плечами: — Да. И уходит в другой конец класса, наверняка для того, чтобы отыскать в шкафах остальные сочинения. Будет там сейчас возиться и перебирать всё на свете, а потом обязательно зацепится за что-то ещё взглядом и… Сатору мстительно — ну, по крайней мере так в его голове задумано — валится спиной на стол, сминая отчёты, и ноет протяжное «Сугуру».  Внезапная трель звонка с последнего урока совсем не перекрывает его громкости. Да и плевать. Пусть Нанами из соседнего кабинета молится на его увольнение — Сатору не заткнётся. Гето швыряет в него свой пиджак. — Не нуди. Скоро пойдём домой. Годжо, прижав к себе пиджак, обиженно сопит. Грёбаные сочинения снова остались в любимчиках.