ты по мне сохнешь

      раздражение курсирует по венам, в ушах звенит, и фермин уверен, что если он увидит чьё-то излишне довольное лицо, он не сдержится и ударит. не стесняясь. и не боясь дисквалификаций. именно это отличало его от более опытных игроков — те контролировали эмоции и не давали игре влиять на их действия за пределами поля. парень старался прислушаться к здравому смыслу, оставшемуся в голове, но оры винисиуса о том, что ламин должен меньше болтать и играть в футбол, будто сорвали его с катушек.       — слушай ты, блять, — он впечатывает игрока реала в стену, но не приближается, сразу сжимая ладони в кулаки, — ебало завали и за собой следи.       винисиус сначала смотрит с прищуром, даже удивлено отчасти, но молчит. лишь ухмыляется, когда на плечо лопеса приземляется чья-то ладонь, и уходит уж чересчур довольный в сторону раздевалок, аж забыв про ямала. фермин ему даже завидует, потому что предполагает, кто стоит сзади, а от этого оборачиваться не то, что не хочется. кажется, на всех языках мира не выразить то нежелание, которым горел испанец.       — остынь, — французский акцент режет ухо, а всё внутри делает переворот в триста шестьдесят градусов, потому что… потому что пиздец.       — вальни ебальник, — парень пытается уйти, но тчуамени держит крепко, разворачивает на себя и вжимает в стену. ситуация забавная до одури.       — какие мы грубые, — орельен ухмыляется нагло, — а ты всегда свои шипы выпускаешь или только со мной?        — тебе хули надо? — обычно фермин не общается вот так. обычно он вежлив, уступчив, приветлив. но только не с ним.       — поговорить хотел.       — о чем, блять? — у испанца перекашивает лицо, будто ему только что сказали о возвращении динозавров из другой вселенной.       — думал ты в настроении провести время вместе.       глаза лопеса можно было клишейно сравнить с пятью рублями. он не ослышался?        — ты еблан? — в принципе, это всё, что можно было спросить у человека напротив.        — я скучал, — орельен шепчет, рук с плеч не убирая.        от неожиданности лопес пытался ответить что-то похожее на вразумительное, но в голове словно засели обезьяны с тарелками, насмехающиеся над ним. парню было не смешно.        — если это очередная херь, чтобы взбесить меня, то можешь не стараться, твоя команда уже справилась, — испанец совершает очередную попытку выбраться из хватки, но орельен сильнее.       конечно он, блять, сильнее. кажется, не только физически, но и морально, потому что делать такие заявления после победы, зная, насколько фермина это бесит, приравнивается к смелости на уровне покорения эвереста в одиночку.        — нет, — он отрезает, будто пояснять дальше не хочет. хочет только присаживаться на нервы каждый раз, напоминая о своем существовании в самые неподходящие моменты.        — у тебя девушка появилась, разве нет? — фермин сразу же жалеет о сказанном, видя удовлетворение в темных глазах напротив. куда довольнее, спрашивается.        — а ты ревнуешь? — тчуамени приближается опасно, ладонями очерчивая торс в сине-гранатовой футболке.       — призываю тебя к совести, — испанец парирует, рвано выдыхая на прикосновения.       скучал ли он? если было бы возможно не скучать по эмоциональным горкам, по которым тебя катают лицом, а потом причмокивают раны и ссадины с щемящей нежностью, фермин бы отдал всё состояние за это. фермин бы остался без крыши над головой, лишь бы не скучать по рукам на талии, губам на шее и чувству заполненности.        но парень никогда в этом не признается. он не мазохист. ну, это конечно сомнительно, но всё же.       — да что ты? — голос француза становится ниже, придурошнее, как любил его называть сам лопес. он был родным. и из-за этого хотелось лечь на метров пять под землю. — пойдем.       и фермин идёт. куда он денется?        дверь туалета щёлкает, а лопес одним движением оказывается сидящим на поверхности рядом с раковиной. он опять это делает. опять отдаёт себя целиком в руки человеку, который не расценивает его больше, чем щенка, который гавкает и кусается, но если приласкать, как следует, начнет скулить, когда руку, его гладящую, уберут.       фермин матерится про себя, когда позволяет снять с себя футболку, когда позволяет облапать себя со всех сторон, когда позволяет самому себе издать что-то больше похожее на крик и даже не на стон.       тчуамени улыбается, притягивает к себе за бедра и целует. в слиянии губ нет нежности, нет ничего милого и чувственного, есть только установка доминантности, власти. есть борьба, есть обида, есть дерзость. они оба любят это, всегда любили, и лопес снова отчитывает себя, но в этот раз за отрицание правды.        — ты тоже скучал, — орельен произносит в поцелуй, одной рукой снимая с парня шорты, оставляя того в боксерах. в своих он находит смазку, любезно захваченную сразу после матча, пока все праздновали, и никого не волновало его исчезновение, хоть и на несколько минут.       — не обольщайся, — фермин прикусывает плечо француза, когда тот вставляет пальцы, сразу задавая темп, — сука, помедленнее.       — думал, ты любишь грубее, — тчуамени шипит от укуса, но собственное возбуждение дает о себе знать. это развязывает язык, — или мне тебя своим членом заткнуть, чтобы лишнего не болтал?        испанец не отвечает. лишь выдыхает резко, когда тот находит нужный угол и пытается сдержать любые звуки, которые лезут непроизвольно.        орельен целует снова, в этот раз без желания посоревноваться, запускает свободную руку в кудряшки и перебирает их как-то больно похоже на слово нежно. но фермин отметает это из головы, потому что француз так не умеет. и никогда не умел.       — красивая прическа. теперь ещё больше на псину похож, — фермин только фыркает на его комментарии, снова прижимаясь ближе, вжимаясь в губы француза.        тчуамени входит резко, не давая испанцу времени привыкнуть, и он прожимает кожу на плечах до лунок от ногтей.       — мразь, — лопес шипит, но орельен знает, что это всё напускное.       он знает, что фермину нравится, когда им владеют, когда его ставят на место, когда его берут без спроса, когда не уточняют по-слащавому ласково. он знает, что фермин вряд ли найдет кого-то хотя бы похожего себе, поэтому ревновать не приходится, хоть и гадкие мысли ползают в голове каждый раз, когда того касаются чужие руки. хоть кто. это бесит, но не напрягает до постоянного шума в голове.       толчки становятся резче, звуки пошлее, а воздух всё сдавленнее. фермин хнычет от удовольствия, пока орельен шепчет ему на ухо самые блядские фразы, от которых испанец жмурится и дышит чаще. он чувствует пальцы на бедрах и отдается этому ощущению полностью.       лопес устал. устал контролировать себя, сдерживать. впервые в жизни ему хочется расслабиться, не думать и получать удовольствие.        они кончают в унисон, до звездочек в глазах.        тчуамени заботливо вытирает их обоих, помогает испанцу одеться, целует в макушку и обещает написать.       на следующий день он выставляет фотографию с девушкой и подписью «приятно выигрывать класико».       фермин, если честно, даже не удивляется.