Особенный дар

      Когда-то, в прекрасных чертогах Эрегиона, самому подозрительному и по совместительству, самому искусному из ныне живущих Нолдор, был преподнесен невероятной красоты, дивный, дар. Золотой браслет, переплетающийся искусными узорами, казалось был соткан из лучей закатного солнца. Красное золото блистало. Оно приковывало взгляд, словно отражая все самое прекрасное, что есть на свете. И Келебримбор, потомок Феанора, безоговорочно принял подношение. Изделие сковало изящное запястье, переплетения соединились вновь, словно ожив, замыкая круг на белой коже. И в тот миг тонкий звон, едва слышный, подобно вздоху, прошёл по воздуху — звук был чистой нотой. Крошечный замочек исчез, растаяв, будто его и не было.       Вместе с тем же, юношу внезапно подкосила неизвестная болезнь. Он бледнел день ото дня, и дыхание его становилось всё прерывистее, словно невидимая рука стискивала грудь. Многочисленные лекари лишь разводили руками, не в силах внести хоть каплю ясности в ситуацию. Они приходили в ужас, когда кровь выступала на устах наследника Феанора. Ничего не могло помочь, резко упавшему самочувствию эльфа. Через время, кожа начала истончаться, стремительно чернеющие вены на руках, заставили его спрятать их под плотные перчатки. Вердикт был вынесен через месяц — неизлечимая и доныне неизвестная хворь.       Игнорируя недуг, Келебримбор трудился, не покладая рук. Он презирал всякую слабость, как и его великий предок. Горны кузницы не погасали ни на час. Лишь во время работы, рядом с его возлюбленным Аннатаром, боль чудесным образом исчезала. Но стоило отдалиться — грудь раздирал ужасающий кашель, пятная все вокруг алыми каплями. — Ты опять скрываешься. — Тихо промолвил Аннатар, бесшумно входя в покои. Его голос был ласков, но все равно заставил эльфа вздрогнуть. — Я не желаю жалости. — Выдохнул Келебримбор, прижимая ладонь к груди. Кашель царапал горло, окрашивая белую ткань платка в багровый. — Жалости? — Он усмехнулся. — Нет, мой свет, я хочу принести тебе исцеление.       Он подошёл ближе, оглаживая сутулые плечи и, словно между делом, коснулся золотого браслета. — Смотри, — прошептал он, — он пылает. Он чувствует твою боль. — Это… не просто украшение… — С трудом произнёс эльф. — Разумеется, нет. — Согласился майа. — Это — связь. Дар, что соединяет нас. — Дар… — Тихо вторил ему Келебримбор, переводя уставший взгляд на браслет. — Не страшись его. — Наставил мастер, садясь с ним рядом и обнимая. — Ведь всё, что исходит от меня, — исходит из света.       С тех пор, в моменты ухудшения он скрывался с чужих глаз, ото всех, кроме посланника валлар. Его сочувствующий взгляд и молчаливые теплые объятия это все, что могло быть ему нужно.       Божественная сущность не причиняла и не жалела, лишь разделяла боль, уважая эльфийскую гордость. Когда приступы настигали юношу по тем редким ночам, которые он уделял на отдых, Аннатар всегда был рядом. Мастер все также безмолвно брал содрогающегося творца на руки и относил в зал, к огню. Он садился в кресло, закутывая больного в одеяло. Глядя в огонь, янтарные глаза разгорались, подобно языкам пламени, приобретая красноватый отблеск. И Аннатар начинал петь. Мелодичный ласковый голос превращался в хрипловатый и грудной, стоило ему засмотреться на вспышки искр в камине.       Прерывистая песнь на незнакомом языке звучала исцелением. Лишь тогда дрожь покидала истерзанное тело и эльф мог провалиться в безмятежный сон. Иногда он клал ладонь ему на грудь, чувствуя, как через тонкую ткань шелковой рубашки пробегает дрожь, когда вырываются столь полюбившиеся ему звуки.       Иногда он ловил себя на том, что ждёт его шагов, прислушивается к тишине, в надежде различить знакомое дыхание. И когда тот входил — тихо, без стука, — воздух вокруг будто оживал. Боль отступала, грудь наполнялась лёгкостью, даже свет казался мягче.       Вскоре, Келебримбор перестал появляться без высокой фигуры в белом, что мягко и не настойчиво поддерживала его под руку. Лишь в присутствии майа он мог быть здоров. Лишь ему мог доверять.       Кузница наследника Феанора напоминала храм, возведённый во славу ремесла. Белые каменные своды отражали отблески горна. Воздух был густ от жара, но не тяжёл — в нём витал запах металла, золы и свежего ветра, что проникал сквозь открытые арочные окна.       Главный горн горел ровно, его пламя было золотистым и чистым. По стенам скользили живые отсветы. На длинных столах поблёскивали инструменты и свитки с чертежами, исписанные двумя разными почерками.       Аннатар стоял у огня, неподвижный, с опущенными веками, выказывая свою снисходительность. Келебримбор, же напротив, склонился над свитком — чертил новый эскиз. Давление на перо отражалось на бумаге, выдавая недовольство своего обладателя. — Ты ждешь во всем совершенства. Мир слишком несправедлив для подобных ожиданий. — Спокойно промолвил майа, продолжая наблюдать за его работой. — Дело не в совершенстве! — На пергаменте расплылось озерцо чёрной кляксы и тот полетел со стола на пол. — Ты явился к нам, воспользовался нашими мастерскими, но мы не делаем колец для эльфов! Неужто, ты хочешь, чтобы все народы прославляли лишь тебя?! — Я учу тебя, свет мой. — Я уже давно превзошел тебя! А теперь ты боишься, что я это понимаю! — Он резко повернулся на каблуках, позволяя непослушным волосам взметнуться черным вихрем. — Превзошел?… — Вкрадчиво переспросил посланник валлар, поднимая пылающий взор. — О нет, дитя звезд. Ты лишь не умеешь остановиться вовремя. — Мастер подошёл ближе, медленно, и свет от горна странным образом озолотил его волосы. — Ты слишком уж похож на Феанора. — Мне не застлала глаза гордыня, если ты об этом, Аннатар! Я лишь желаю справедливости! — Воскликнул Келебримбор, также делая шаг вперед. — Ты уже ведешь себя подобно ему. Идешь на поводу у собственных грехов, даже не представляя куда они тебя приведут… — Убирайся! Я не нуждаюсь ни в твоих советах, ни в твоих дарах! — Воскликнул эльф, наступая на неподвижного майа.       Красивые губы искривились в жестокой, незнакомой усмешке. Его это попросту развеселило, как веселят заносчивого учителя тщетные попытки споров. — Хорошо, я уйду. — Негромко ответил он, покорно отступая. Путь до двери посланник валлар проделал в повисшем молчании и, лишь уходя, нарушил его. — Помни, творец: если рядом нет пламени, металл застынет необработанным. — И скрылся прежде, чем юноша успел что-либо ему ответить.       И Аннатар пропал. Просто исчез. И через несколько дней, Келебримбор понял: он не просто слаб — он умирает.       Его терзала лихорадка. Руки дрожали, а глаза горели. Он не мог съесть ни кусочка, как и подняться с постели. Каждую ночь эльф был снедаем ужасными кошмарами, в которых Эрегион, раз за разом равняло с землей неизвестное войско. Он звал — голос срывался, и в ответ звучала только тишина.       На месте сада, где когда-то цвели серебряные деревья, теперь стояли лишь обугленные стволы. Тела родных и близких лежали рядами, лица их были искажены страхом и муками боли. Келебримбор раз за разом просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух, будто только что тонул.       Тишину очередной ночи нарушила знакомая чистая нота — как тогда, когда браслет сомкнулся на его запястье несколько месяцев назад.       Пораженный внезапной догадкой, эльф сорвал с запястья перчатку и увидел, как золото браслета светится изнутри, тонкими нитями прорастая в кожу. Юноша вскрикнул — и в тот же миг металл вспыхнул, обжёг, заставив пальцы судорожно сомкнуться. Все его нутро содрогнулось в немом крике. Сразу же затеплилась надежда, что это лишь новый кошмар, но… золото уже текло по его венам. С каждым днем оно становилось все требовательнее, заставляя Тьелпэ корчится от боли и наступающего холода. Теперь, слова Аннатара обрели смысл. Метал охладел…       Рассматривая свой недуг в зеркале, он не заметил, как встрепенулись занавеси на окне, знаменуя чей-то бесшумный приход. Келебримбор ужасался себе: осунувшийся, бледный и взъерошенный. Не стоит в сравнении с тем горделивым эльфом, что встречал посланника валлар не столь и давно.       Послышался стук тяжелых латных сапог. Чье-то горячее дыхание опалило шею, заставляя оцепенеть.       — Мне снова спеть тебе, Тьелпэ?