J'espère

Когда Жан Моро смотрел на Джереми Нокса, его губы сами собой растягивались в глупой влюблённой улыбке, а взгляд тёмных глаз неожиданно теплел. Жану нравилось в Джереми абсолютно всё: маленький шрамик над губой, тёплые мозолистые ладони, обветренные губы, россыпь веснушек на носу и щеках, светлые взлохмаченные волосы. Жану нравился мягкий, немного хриплый голос Джереми, нравился его смех, нравилось, как смущенный Нокс отводит взгляд. Жану нравился Джереми. Джереми об этом не знал. Рене Уокер положила руку на плечо сидящего на поребрике Жана. – Так ты точно уверен? Жан задержал дыхание и зажмурился. Потом резко выдохнул и покачал головой: – Нет… Да… Я не знаю. Рене присела рядом с Жаном – теперь она едва доходила ему до груди – и прижалась к его плечу. – Ты можешь не делать этого, ты же знаешь. – Знаю, – согласился Жан. – Но лучше покончить с этим сегодня. Сейчас. Рене покачала головой и крепко обняла парня. – Тогда удачи, – прошептала она. – Если что, я буду ждать тебя у вяза. Жан кивнул. Понежиться бы ещё в безопасных объятиях, да уже поздно. Он встал, расправил плечи и направился к стоящему возле дверей Джереми Ноксу. Джереми Нокс запустил пятерню в волосы и прищурился. Конспект по органике, одолженный у Альви, не становился понятнее. Тренировку отменили из-за подготовки к весеннему балу. Тренер утверждал, что команда вполне может позаниматься на площадке, полной цветов и декораций, но спортсмены устроили забастовку и разошлись по домам после большой перемены – лишь бравый капитан остался на допы по химии. До начала урока оставалось пятнадцать минут, и Джереми не столько учил материал, сколько размышлял, а не стоит ли ему последовать примеру сокомандников. Химик его не жаловал, да и последняя тема никак не давалась, а потому идти на занятие страшно не хотелось. “Если кто-нибудь подойдёт ко мне в течение пяти минут, я закрою тетрадь к чёртовой матери и отправлюсь домой”, – загадал он. Буквально через несколько мгновений со стороны школьного двора появилась высокая, немного сутулая фигура в неизменной чёрной толстовке. Немного потоптавшись, петляя, она направилась к Джереми. Жан. Его Джереми узнал бы из тысячи людей, потому что Жан был лучшим. Он был добрым, отзывчивым и немного застенчивым. От него всегда пахло свежей выпечкой, и он чудесно говорил по французски. Джереми нравилось болтать с тихим и неразговорчивым, но жутко интересным юношей. Джереми усмехнулся и запихнул конспект в сумку. Он неосознанно взъерошил волосы и, предвкушая интересную беседу, приветственно махнул рукой. Жан жутко волновался. Он успел тысячу раз пожалеть, что решился на это: волосы лезли в глаза, любимая толстовка неприятно липла к телу, и, кажется, его начало тошнить. Ну вот, Джереми опять взлохматил волосы – сердце предательски пропустило один удар. – П-привет, – голос дрогнул в самом начале. – Привет! – Живо откликнулся Джереми и первый протянул ладонь. Жан неловко пожал ему руку. – Ты… один, да? Я слышал, тренировку отменили. – Ага! Тренер так расстроился: сказал, в следующий раз загоняет нас до смерти, а потом подпишет петицию об отмене весеннего бала, – Джереми хохотнул, и Жан улыбнулся уголками губ. – Смешной у вас тренер. Мне вот никогда спорт не нравился, больше литературу люблю. Ну, знаешь, классику. – Я тоже люблю литературу, – с жаром поддержал его Джереми. – Только мне фантастическое больше заходит, с магией там или пришельцами, – он широко улыбнулся. Слово за словом, Джереми пустился в рассказ о прошедших выходных, постепенно перетекая в историю о грустной собаке и дальше – пока не остановишь. Обычно их недолгие встречи так и протекали: Джереми что-то рассказывал, а Жан слушал и изредка комментировал, вставляя умные фразы. Увлечённый историей о бедной собаке, Джереми не заметил, что Жан, вообще-то, впервые его не слушает – нервно топчется, сжимает руки в кулаки да постоянно отводит взгляд. “Подумаешь, волнуется”, – мог он подумать, однако Жан удивил его, перебивая прямо посреди рассуждения быстрым и точным: – Ты мне нравишься. Казалось, слух подвёл Джереми – он удивлённо хлопнул глазами и переспросил: – Чего? – Ты мне… ну, нравишься, – выдавил из себя Жан. – Понимаешь, ну, как парень, в смысле, в романтическом плане. И Жан замолчал, потому что ему стало так стыдно и страшно за себя. Вроде и говорить ничего уже не надо – всё, выполнил дело, молодец, – а с другой стороны, так хочется защитить себя от негативной реакции. – Я пойму, если это невзаимно, я просто… Просто хотел сказать, что ты такой весёлый, добрый и обаятельный. А ещё мне нравится, как ты смеёшься, и шрамик над губой нравится, и весь ты сам… Нравишься сильно. Жан всеми силами старался избегать смотреть в глаза, а Джереми… Джереми стоял с покрасневшими щеками. Как будто он никогда не слышал любовных признаний! Нет, конечно, слышал, даже встречался с одной девчонкой. Кажется, её звали Сандра. Просто ещё никогда объект его симпатии не говорил ему в открытую о своих чувствах, а Жан именно это только что и сделал. Когда Джереми открыл для себя феномен бисексуальности, он долго не мог понять себя: может, он просто притворяется? Ему не хватало смелости признаваться в симпатии мимолётным крашам, а потому он с каждым разом заходил всё глубже в шкаф. Друзья, приятели, кореша – кто угодно, только бы не проколоться, не выдать истинную природу отношений, – так думал Джереми. С Жаном это почти прокатило. Джереми стоял и молчал, потому что сказать было нечего – или, наоборот, слов было слишком много. Жан сильно нервничал. Не такой реакции он ожидал. Хотелось уйти домой, забраться под одеяло и никогда больше не выходить во внешний мир или завалиться с Рене в клуб и нажраться в хлам – всё лучше, чем снова резаться. Но он предпринял ещё одну попытку: – Ты скажешь что-нибудь? Джереми скривился. Слишком много эмоций за раз – как выбрать правильную? Что делать? Удушливый комок в горле и отчимовское “перестрелять бы всех гомиков”, услышанное в двенадцать лет, давили изнутри. – Понятно, – кивнул Жан. Он развернулся и совсем скоро исчез со школьного двора. Джереми хотел сказать “Ты мне тоже очень нравишься, но я боюсь общественного мнения”. Вместо этого он выдохнул сквозь зубы и сморгнул слезу. Мозг так и не обработал происходящее, как будто реальность не до конца прогрузилась. Единственное, что понял Джереми, это то, что случилось что-то очень нехорошее. Жан появился в школе только через три дня. Его глаза покраснели, а огромная толстовка с капюшоном была явно не первой свежести. Весь день он занимался тем, что прятался за Рене, выглядевшей гораздо бодрее Жана. У него вполне неплохо получалось, учитывая, что девушка едва доходила ему до груди. Жан убеждал Рене и самого себя, что прячется не от Джереми, а просто так. Сам он, конечно, только и делал, что искал причину своего поведения в толпе знакомых-незнакомых лиц. Найти первым, чтобы успеть спрятаться, вот какой была стратегия. Однако в какой-то момент Рене с виноватой улыбкой позволила однокласснице утащить себя за руку, и Жан остался один. Буквально через пару минут кто-то до боли знакомым голосом на ломаном французском шепнул: – J'espère que tu ne t'offenses pas de moi. Жану захотелось провалиться под землю. Джереми стоял и смотрел на него просящими глазами. Прежде чем Жан, матеря всё на свете, сорвался с места, Джереми взял его за руку. – J'espère… Чёрт, короче, выслушай меня, пожалуйста. Ладони, тёплые и мозолистые, держащие Жана, казались сказкой. Он осторожно кивнул. –Хорошо, – Джереми слабо улыбнулся. – Я повёл себя как мудак в тот раз, я знаю. Прости меня, мне жаль. Я не мог поверить, что я тебе нравлюсь, потому что я восхищаюсь тобой больше всего на свете, и это кажется мне нереальным. Мне нравится с тобой разговаривать на самые разные темы, мне нравится, как ты пахнешь выпечкой, мне нравится то, как ты говоришь на французском, чёрт возьми, мне нравится слушать, как ты говоришь! – Жан… – Джереми медленно взял Жана за вторую руку и, поднеся её к своим губам, оставил легкие невесомые поцелуи на костяшках пальцев. – Ты мне очень нравишься. Жан смотрел прямо в глаза Джереми. Ему только что взаимно признались в любви. Он наклонился и потянулся вперёд – Джереми охотно подался навстречу. Их губы встретились в мягком поцелуе. Джереми целовал Жана на глазах у всех, чувствуя, как тревога в животе успокаивается, зная, что ему плевать, что скажет его окружение. В мыслях было одно: “J’espère”.