Падение.

— Этот ребенок... — Если быть честным, Саша не выдерживал. Он и сам не знал, с какого момента это все перестало быть романтичным, а стало микро-адом на Земле. Возможно, все началось с того, что Миша уехал. Это было оправдано — дела столицы не ждали, он и так слишком долго провозился с Сашей, и теперь дел стало слишком много. Блондин приезжал в каждый свой выходной, и Питер не мог ему ничего сказать. Совершенно... совершенно ничего. Денис был тяжёлым ребенком. Непослушным, вредным, гиперактивным. Саша уже знал, как это называется — Синдром Дефицита Внимания и Гиперактивности. Вот только откуда у ребенка двух городов подобные особенности нервной системы, парень ответить не мог. Удерживать это чудо было невозможно. *** — Денис... прекрати. Так не ведут себя в приличных местах... — Разговоры не помогали. Мало что помогало отвлечь внимание мальчика. Шатен редко кричал на детей, но... — ДЕНИС! — Маленький Мурино выводил его из себя. Мальчик, который только что тянулся к картине, чтобы ее потрогать, остановился, опустив голову. Шатен прикусил губу. — Мы уходим отсюда. — Омега ненавидел извиняться. Ненавидел, когда его позорят в таких местах. Но... Он понимал, что его малыш не был виноват. — Нет! Пап, я больше не буду, честно... — Мурино схватил его за штанину — Давай останемся? Давай... Пожалуйста... — Дениска явно чувствовал вину за свое поведение, но не мог себя удержать. Это симптомы. Омега знал их наизусть. — Хватит! — Недовольно зашипел он и сжал кулаки. Нет, хватит... Нельзя. Это непедагогично. Денис отличался от прошлого опыта с воспитанием детей. Он не был плохим... Сложным, да. На самом деле, Саша просто устал... Он один, с таким ребенком. Ему было... одиноко. Даже если все помогали, этого было недостаточно. — Давай, мы лучше пойдем в игровую комнату? Ты не виноват... Я просто утомился. — Приезжающий Костя шутил, что им с Мишей нельзя заводить детей. И в чем-то был прав — все трое оказались слишком упёртыми, себе на уме и... Все пошли в своих отцов. Мальчик замолчал, но кивнул. — Ладно... — Все равно с его папой было невозможно спорить. *** В игровой комнате Денис становился проблемой смотрителей, а не его. И в эти моменты Саша наконец-то мог подремать. Младший Романов не любил спать ночами, часто бегал и никак не укладывался в постель. "Это гиперактивность. Его надо успокаивать массажами, приглушённым светом". Но это не помогало.С утра шатена ждала работа, а ночами он не спал. Мог поспать лишь в выходные, когда приезжал Миша. Денис его очень любил — считал лучшим отцом в мире, ведь альфа никогда не ругался. Не заставлял его спать или кушать. "Папа Миша лучше тебя! Он меня любит!" Саша соглашался, хоть и было обидно. Конечно, Миша лучше. Ему, ведь, не приходится загонять младшего сына в ванную. Позориться, когда тот не может остановиться на улице и несётся куда попало. Омега завидовал. Но когда приезжал Московский, было радостно не только сыночку. Но и самому шатену... Его обнимали,позволяя, если что, сбежать. Дарили внимание, цветы, водили на свидание. Иногда, когда Федя или Петя забирали Мурино, они проводили ночи вместе. Редко — Саша продолжал избегать, но старался для Миши. Старался для своей семьи. *** Он снова принял это. Не самую большую дозу. Так, чтобы не вернуться к зависимости, но дать нервной системе... успокоиться. Потому что всё становилось невыносимым. Приглашение посмотреть на эти чёртовы башни... казалось насмешкой. —Ну и зачем ты это настроил? Абсолютная безвкусица. — Шатен осматривал все вокруг с недовольством. — Попытки молодиться бесполезны, если тебе больше тысячи лет. Лучше бы сохранил свою историю... Блондин аккуратно приобнял возлюбленного и рассмеялся. — Как-то не хочется страдать от боли в пояснице, как некоторые~ — Ленивое утро. Где-то рядом бегал Дениска — рассматривал все вокруг. Высоко. Ребенок был в восторге. — А птицы так же летают!? А я смогу полетать!? А если они летают так же высоко, то почему не врезаются в эти дома!? — Денис тараторил не умолкая, а шатен хотел просто закрыть уши. Усталость накатила вновь. Благо,в дело вступил Миша. — Сейчас полетаем... Давай дадим папе отдохнуть, хорошо? — Альфа подхватил мальчика, поднимая его высоко-высоко над головой. Мурино довольно смеялся, пока омега смотрел в окно. Возможно, стоило принять побольше. Поездка сюда вызывала ещё больший стресс. *** Квартира Московского тоже находилась высоко— Ты пытаешься что-то компенсировать? Я не понимаю... — Блондин посмеялся. — Какую квартиру дали, в такой и живу. Не вижу причин пока съезжать... — Голубоглазый сорвался на телефонный звонок. — Чёрт... Подождите пока здесь... Я вернусь через часик. — Альфа быстро чмокнул обоих в лоб и испарился, будто бы никого и не было. Романов уселся в кресло, пока его ураган носился по квартире. — Пап! Смотри, это мои любимые игрушки! Пап! — Шатен улыбнулся, зевая. Ладно, когда было так спокойно, становилось легче. — Очень мило, Солнышко... — Омега взъерошил мягкие волосы. Денис просиял от счастья. — Тебе правда нравится!? Мне тоже нравится! Хочу собрать коллекцию машинок Хот Вилс! А ещё, вот у меня коллекция Киндеров, тебе нравится!? Саша кивал, иногда прикрывая глаза. Раз, Денис что-то щебечет рядом. Два, он уже около балкона. Три... ТРИ. Мальчик стоит у открытого окна,смотря вниз. Шатен подскакивает, сон ,сразу,как рукой снимает. — Денис, слезай! Быстро! Ты что творишь! — Мурино оборачивается на омегу. — Я только немного... Просто смотрю... — Кажется, мальчик вот-вот заплачет, от недовольства. — Слезай... — Сердце уходит в пятки. Питер уже не приказывает, голос срывается, он умоляет... — А вот и не буду! Я хочу посмотреть!.. — Мальчишка накренился слишком сильно. Четыре. Визг. Денис с вскриком падает, ведь его туловище перевесило силу рук и устойчивость ног. Пять. Шесть. Семь. Саша не двигается, потеряв возможность дышать. Он не может подойти к окну. "Города не умирают, города не умирают, города..." Саша резко дёргается назад, к двери. Даже не надев пальто! Бежит по подъезду. Вокруг уже собралась охающая толпа. Денис не двигается. Не дышит. Его тело неестественно выгнуто, что заставляет омегу вскрикнуть. —Мой мальчик... Денис... — Питер расталкивает толпу. Кто-то куда-то звонит, вызывает скорую, полицию, а Саша... не может отвести взгляд. Это он виноват. Он... он не доследил, он задремал, он... Его мальчику сейчас очень больно, только из-за него... Люди кричат, обвиняют его в беспечности, в чёрствости, в неспособности быть отцом. А он стоит над маленьким бездыханным телом, и мир сужается до одной точки — до хрупкой фигурки, лежащей на холодном асфальте. И тишины, которая кричала громче любого звука. "Пожалуйста..." Александр не слышал, как подъехал Миша, как вызвал специальные службы, как их обоих с Мурино забрали на "Скорой". Москва ничего не говорил, не понимал, что произошло, но не спрашивал. Сейчас было важнее спасти сына... —Ему, ведь, было очень больно... —Саш, всё хорошо... Ты же знаешь, города восстанавливаются быстро, — альфа поглаживал шатена по плечу. — Моему Солнцу... больно, ему очень больно... я виноват в этом... Прости... Прости... — Саша рыдал, не зная что делать... "Пожалуйста... Пускай с Денисом всё будет хорошо..." Саша уже давно не верил в бога, но сейчас ему так хотелось уверовать. *** Спасение оказалось растянутым во времени чудом, за которое пришлось заплатить сполна. Часть его мальчика осталась там, на холодном московском асфальте... Он выжил. Дышал. Его сердце билось. Но прежний Денис — тот гиперактивный ураган, что носился по квартире, сыпал вопросами как искрами и выводил из себя своим неукротимым любопытством — тот мальчик, казалось, разбился вдребезги. Теперь он был тихим. Слишком тихим. И чужим... Его замкнутость была не похожа на обычную детскую обиду или усталость. Это была глубокая, непроглядная стена, возведенная между ним и миром, словно в нём не осталось ничего. Мурино мог часами сидеть на кровати и смотреть в одну точку. Окна теперь были закрыты на ключ. Когнитивные функции, как сухо констатировали врачи, снизились. Яркий ум, который раньше не мог удержаться на одной мысли, теперь, напротив, с трудом цеплялся за них. Простые слова давались с усилием, предложения рвались, обрывались на полуслове. Он забывал, что хотел сказать, путал имена, с трудом узнавал знакомые игрушки. Иногда он смотрел на Сашу или Мишу долгим, неосознанным взглядом, будто продираясь сквозь туман, чтобы вспомнить, кто эти люди и почему они тут находятся. Денис кричал и плакал, цеплялся за кровать, за родителей, умолял прекратить, боялся птиц и высоты, просил помочь... А потом это резко обрывалось. И наступало молчание. Саша пытался бороться. Он заполнял их дни развивающими играми, логопедическими упражнениями, терпеливо, с тихим отчаянием, повторяя одно и то же снова и снова. Но это было похоже на попытку наполнить дырявое ведро. Знания, навыки, слова — всё утекало в какую-то внутреннюю пропасть, оставленную падением. И чем чаще Питер сталкивался с этой стеной, тем сильнее ощущал вину. Все эти проблемы,с которыми они боролись вместе с Мишей, были его личной ошибкой. Все эти ухудшения состояния сына, боль в его глазах, были... результатом его просчёта. Саша,в очередной раз, испортил жизнь кому-то близкому. Он, наверное, просто не заслуживал семью... *** Миша, разрывавшийся между Москвой и новой, искалеченной семьей, тоже пытался пробиться через эту стену. Он привозил самые яркие, самые шумные игрушки, которые раньше приводили Дениса в восторг. Теперь мальчик лишь молча брал их в руки, поворачивал и откладывал в сторону. Его знаменитое «Папа Миша лучше!» сменилось молчаливым, равнодушным принятием его присутствия. Их дом превратился в хрусталь, где все ходили на цыпочках, боясь не столько вспугнуть мальчика, сколько разбить хрупкое спокойствие, которое воцарилось вместо былого хаоса. Саша ловил на себе взгляд Миши и видел в нём усталость, безысходную боль и — самое мучительное — беспомощность. Омега оставался наедине с этой тишиной. Она была громче любого крика, тяжелее любого упрёка. Это были просто последствия травмы. Это была расплата? Расплата за его усталость, за его слабость, за тот миг, когда он позволил себе закрыть глаза. Но платил его мальчик, а не он сам. Саша хотел, чтобы тогда на асфальт упал он. Он заслужил. Он должен был это сделать, а Денисочка должен был остаться на балконе... *** Злость на самого себя оставила на своём месте вину и самобичевание. Он замуровался внутри, прячась от собственного сына. Он видел, как Денис, приходя в себя, искал его глазами — испуганными, затуманенными болью и лекарствами. Но Саша отводил взгляд. Ему казалось, что сам омега не заслуживал прикоснуться к сыну. Что это причинит лишь большую боль. Он был не отцом, а чудовищем, приговорённым к пожизненному наблюдению за последствиями своего преступления. Игнорирование стало его щитом и его наказанием одновременно. Он стал выполнять необходимый минимум: готовил еду, покупал одежду, отвечал односложно на прямые вопросы. Но участия в этом не было. Сколько бы Мурино ни искал своего папу, того рядом не оказывалось. И мальчик чувствовал свою вину. Неужели он обидел своего папу настолько в тот раз? Почему папа Миша оставался тем же? Ответов не было... Денис замыкался в себе лишь сильнее. *** Когда мальчик лепетал что-то, пытаясь поделиться своим смутным детским миром, Саша кивал и уходил в себя, в свой внутренний ад. «Я могу сделать ему лишь больнее», — звучал в голове навязчивый шепот. — «Такой отец ему не нужен. Отец, который уснул. Отец, который не удержал». Когда они узнали пол, и на листке красовалось "омега", Саша возненавидел самого себя лишь сильнее. Это его гены дали такой отвратительный результат. Стена между ними была не каменной, а стеклянной — прозрачной, холодной, слишком тяжёлой для преодоления, становясь с каждым годом лишь темнее, словно запачканные окна. Саша видел сына каждый день, но не видел его. Он не знал, что с ним делать, забывая, каково это — любить. Питер видел проект, который нужно было срочно исправить. И главным инструментом «исправления» стали школьные оценки. Чтобы показать себе и другим,что это падение не сделало Мурино хуже или глупее. Это не было здоровым родительским требованием. Это была истерика, вывернутая наизнанку, в тихую, методичную пытку. Саша, с тёмными кругами под глазами и вечно дрожащими от внутреннего напряжения руками, садился за кухонный стол, куда Денис нехотя приносил свой дневник. — Двойка по геометрии, — голос Саши был безжизненным, плоским. "Пожалуйста, скажи, что это ошибка и тебя неправильно поняли. Ты ведь не хуже всех? Пожалуйста..." — Объясни. — Не понял, — бурчал Денис, уставившись в стол. — Не «не понял». Ты не старался. Ты должен был понять. Садись. Сейчас будем разбирать. И начинался мучительный ритуал. Саша, сам еле соображая от усталости и выгорания, тыкал пальцем в учебник, монотонно повторяя правила. Он не объяснял сложные моменты — он требовал механического запоминания. Каждая ошибка Дениса, каждая неверная цифра воспринималась им как личное оскорбление, как доказательство его собственной родительской несостоятельности. "Я сделал его таким" — Почему не пятёрка? — этот вопрос висел в воздухе их дома постоянно. — У тебя есть всё. Условия. Книги. Репетиторы, которых нанимает Миша. Всё, что они могли дать. Но этого не хватало. Этого всегда было недостаточно, теперь. Его мальчик никогда не станет нормальным. — Ты что, совсем тупой!? — вскрикнул омега и ударил по столу, а после сел. — Невозможно... — Он больше не кричал. Он говорил это тихо, с ледяным разочарованием, от которого у Дениса сжималось всё внутри. Это было в тысячу раз больнее, чем крик. В этих словах звучала не вера в его потенциал, а отчаяние. Иногда у них дома появлялся Даня. Старший брат, унаследовавший ясный ум? Он видел эту сцену— бледный, почти прозрачный от напряжения Саша, и младший брат, сжавшийся в комок ненависти и обиды. — Пап, может, хватит? — осторожно говорил Даня, положив руку на плечо отца. — Он устал. — Влияние блондина на омегу было огромным, но... Саша лишь отстранялся, его взгляд становился остекленевшим. — Ему нельзя уставать. Ему нельзя расслабляться. Иначе он никогда не станет... — он не договаривал. "Он никогда не станет нормальным" Когда Саши не было рядом, он пытался достучаться до Дениса напрямую. — Ден, что происходит? Почему ты не хочешь просто хорошо учиться? Тебе что, помощь нужна? Репетиторов поменять? Я скажу отцу, если надо, обойду папу. Денис, нервно закуривая у распахнутого окна, отворачивался. При Дане он мог курить спокойно. Его лицо искажала гримаса презрения, за которой пряталась старая, детская боль. — Ты не поймёшь, Даня. Ты у нас умный, правильный. А это — ебучая семья, — он выдыхал дым кольцами, глядя в серое небо. — Здесь ты либо отличник, либо никто. Другого не дано. Если ты не можешь сделать такую мелочь для папы... Можно не возвращаться домой, блять... Я хочу на улицу. Хочу к пацанам. Поэтому и прогуливаю школу, нахуя она мне? Я всё равно даун, так какая разница? — Не думаю, что всё так... — Даня смотрел на то же серое небо. — Когда-то и меня отец доводил... Я не сдавал ничего. Однако для работы это всё необходимо. Мурино рассмеялся. — Ты думаешь, Питер даст мне работу!? Он скорее свою голову об стену разобьёт! Он же меня ненавидит... Блондин покачал головой. — Папа любит тебя. И всегда любил... Просто он устал. Пойми и его... Почти, потерять ребенка для родителя — пиздец, пугающе. — Но сдох-то я. Так почему я должен его терпеть? Вопрос был резонным. Химки не знал, что ответить. В этой фразе была не только подростковая драма. В ней была горькая правда. Для Дениса «пятёрка» перестала быть оценкой. Она стала пропуском, попыткой заслужить хоть каплю того одобрения, которое Саша так яростно пытался дать из чувства долга, но не мог дать из-за любви. А поскольку добиться этого было невозможно, проще было стать «никем» — гопником, двоечником, позором семьи. Потому что быть «никем» — это был его собственный, горький и отчаянный выбор. Его единственная форма протеста против отца, который видел в нём не сына, а вечное напоминание о своём провале. Раз он провал, то таким и останется. Попробует всё, что найдёт, бросит школу, сделает так, чтобы папа разочаровался окончательно. Ведь ему был нужен только хороший, умный ребенок, а тот, кем являлся Денис, Питеру нахуй не сдался. *** Он нашёл свою стаю. Не там, где надеялись Саша и Миша — не в спортивной секции, не в музыкальном кружке. Он нашёл их в подворотнях, в прокуренных подъездах, у ларьков с дешёвым пойлом. Они были его отражением — такие же потерянные, злые на весь мир, с сигаретой в тонких, нервных пальцах и заученным до одури сленгом, заменявшим им мысль. Гопник. Это слово,как клеймо, жгло Сашу изнутри. Он видел, как его сын, его «Солнышко», коверкал язык, вставляя убогие «чё» и «похуй». Видел, как тот носил дешёвую, кричащую подделку под дорогие бренды, смеясь над «лохами», которые платят за оригинал. Видел его школьный дневник, испещренный колонками двоек и гневными записями учителей: «не готов», «сорвал урок», «грубил», "Родителей в школу!" Глупое поведение. Это была не детская гиперактивность,как раньше, которую ещё можно было попытаться направить в русло. Это была агрессивная, демонстративная тупость. Отрицание любого знания, любого авторитета, кроме уличного. Ум, и без того разрушенный, он сознательно оглушал дешёвой водкой, самокрутками с неизвестной дрянью и громкой, примитивной музыкой. Потом появились наркотики. Саша, со своим собственным, знакомым до боли опытом, улавливал признаки. Слишком резкие перепады настроения — от немотивированной агрессии до апатичной вялости. Стеклянный блеск в глазах, сменивший пустоту. Специфический, сладковатый запах от одежды. Он пытался говорить, вставать на пути, но наталкивался на стену циничного презрения. — Отстань, Придурок, — сипел Денис, его голос ломался на грубых нотах. — Тебя вообще не ебёт, где я, не пизди. И это било больнее любого физического удара. Омега видел в сыне собственное отражение — не романтичного города, а жалкого, слабого наркомана из своих кошмаров. И этот новый, уродливый Денис попирал ногами всё, что они с Мишей пытались построить. Миша тоже оказался бессилен. Он мог снести целый квартал постановлением, но не мог проникнуть в сознание собственного сына. Деньги, которые он давал, утекали на очередную дозу или палёный алкоголь. Угрозы и попытки «прижать» встречали лишь вызывающую ухмылку. — Ебал я твоё мнение! Успокой свою суку, я тут при чём!? — Денис... Не говори так о своём папе. Подросток сорвался на истерический смех. — Да какой он мне папа!? Так, чел, который меня на какой-то хуй родил. Их дом, лечебница для тишины, теперь напоминал развалины. Редкие встречи заканчивались скандалами, хлопаньем дверей и гробовым молчанием. Денис приходил затемно, пропахший чужим потом, табаком и безысходностью, и запирался в своей комнате. Саша стоял посреди гостиной, слушая, как за стеной включается тупой бит, и чувствовал, как окончательно рушится последняя опора. Они спасли его тело из-под окна московской высотки, но не смогли поймать его душу, которая падала всё ниже и ниже — в грязь, в пошлость, в сладкое, губительное забвение. И самое ужасное было осознавать, что его сын, возможно, нашёл в этом падении то единственное, что ему было нужно, вот только Питер никак не мог понять, что же тот хотел найти... *** — Я так больше не могу, Миш... Он... он ни во что меня не ставит. Да и тебя тоже. Я не знаю, как повлиять... "Я вижу в нём себя, и мне страшно" Шатен уткнулся в плечо и вздрогнул, когда тёплая рука московского оказалась на талии. — Это подростковый бунт. Все такое проходят... И он тоже пройдет. Всё будет в порядке. — Миша поцеловал его в висок. — Идём спать. Тебе нужно отдохнуть... — Альфа поднял омегу на руки, но Саша схватился за плечи блондина. — Нет! Он ещё не вернулся домой, я не усну, пока Денис не вернулся... — Голубоглазый прижал его к себе. — Я его подожду. А тебе нужно поспать... —Тебе тоже... — Романов зевнул и улёгся в кровать. —Отличная причина для Дениса вернуться. Чтобы я выспался... — Последние слова омега уже не услышал, резко отключившись. Миша же нахмурился, пытаясь вызвонить сына. —Что за придурок... Сколько можно... — Блондин откинул телефон в сторону. Ну и что ему делать? Что им делать? *** Денис посмотрел на телефон и запихал его в карман. Пошли нахуй родители, пошла нахуй их притворная забота. — Бля, Бро, такие охуенные таблетки нашли, вообще вставляет! Ты чё завис? — Один из его "друзей" закинул руку ему на плечо, с упрёком смотря на странные эмоции Мурино. — Там ещё пиво бесплатное притащили. Давай, ускоряйся... — Шатен сжал телефон в руке, но кивнул. Какая разница? Они уже, наверное, десятый сон видели. Мурино ринулся к компашке, начиная орать какую-то песню и пить пиво. Завтра было в школу, но кого это волновало? Денис всё равно слишком тупой, чтобы туда ходить. *** Чего парень не ожидал, так это подъезжающую к ним машину и знакомую фигуру, выходящую оттуда. Блондинистые волосы,широкие плечи. Он был похож на отца? — Блять, как ты меня нашёл!? Сильная рука схватила его за плечо и молча запихнула в машину, совершенно ничего не говоря. В глазах двоилось от опьянения, тело не слушалось, машина завелась, и его куда-то повезли. Шатен не мог понять,что происходит, пока машина не оказалась где-то в темноте. Лес? Зачем отец привёз его в лес? — Это чё, очередное наказание? Не смешно, ты ведь меня тут не оставишь? — Мурино попытался встать, но рука прижала его к месту. — Наказание? — Рука, что только что держала его за колено, поползла выше, забираясь под футболку. Шатен почувствовал себя пиздец как некомфортно. — Отец, ты какого хуя делаешь!? — Руки связали ремнём или каким-то проводом. Мурино забарахтался сильнее, пытаясь вырваться из странной и ебанутой ситуации. Его чё, отец лапает!? Он, конечно, знал, что Московский ебанутый в плане наказаний, но не настолько же!? — Бля, я понял, не ходить на сомнительные тусовки, всё, отпусти меня! — Руки стянули футболку и кофту наверх. Груди стало холодно. Слишком холодно. — Пап!? Пап, хватит, пожалуйста... Я понял, я всё понял... — Это становилось уже жутким. Тело не слушалось, дверь в машине была закрыта, а отец, кажется, ебанулся окончательно, в мести за свою подстилку. Его подбородок больно сжали, вцепляясь в него до синяков, а после в рот забрался чужой язык. Денис почувствовал сладковатый вкус — таблетка. Голова сразу закружилась. — Пап?... — Зрение расфокусировалось, а тело окончательно перестало слушаться. Стало жарко. — Кто сказал, что я твой отец? Наивный мальчишка. — Рука задела вставший сосок, и с губ омеги сорвался резкий выдох. — Знаешь, надо меньше трепаться. Твой язык— твой враг... Твои друзья продали тебя за пару волшебных таблеток после твоих рассказов об "омегах". И мне захотелось попробовать, реально ли мужчина может течь, словно женщина. А ты оказался таким худым парнишкой, что похитить тебя — дело пяти минут. Горячая рука спустилась ниже, забираясь под штаны и боксеры, аккуратно лаская член, заставляя шатена срываться на стоны. Денис почувствовал, как внизу начинает подтекать. По щекам потекли слёзы — родители говорили, что его шансы оказаться в подобной ситуации выше, чем у обычных парней, но он не верил... —Посмотри, реально течёшь! Нихуя себе... Не зря, получается, заплатил. — Сквозь гул в голове Денис услышал открывающуюся дверь. Шатен упал на бок, пытаясь переползти на сидение водителя. Теперь дверь открылась с его стороны, и его вытащили на асфальт. Ноги не держали и подкашивались, а холод вызвал мурашки. Его закинули на капот грудью и стянули штаны. — Нет! — Омега дёрнулся вперёд, но его бедра больно сжали. До синяков. — Будь лапочкой и отрабатывай. Это был его первый раз. — Папа... Папочка... — Он хотел, чтобы Саша пришёл и спас его, как когда-то в детстве. Это было больно, ужасно больно, чужой член двигался, раздвигая стенки насильно, вызывая крики. Он царапал капот, умолял прекратить, рыдал, ощущая разрушающее чувство где-то внутри. После мужчина навалился сверху, кончая прямо в него и шепча: — А теперь узнаем, можешь ли ты забеременеть~ Дальше Денис уже ничего не помнил. Внутри разгорелся страх. А вдруг... вдруг он мог? Вдруг этот ужас продолжится? Вдруг?... Его трясло крупной дрожью,пока его не выкинули у собственной школы. Штаны были испачканы и, кажется, больше не отстирались бы. Он сидел на асфальте, пытаясь прийти в себя, пока перед ним не выросла другая, знакомая фигура. — Дурачок... Где ты был? Я все ваши притоны осмотрел... — Его легко подняли с земли, прижимая к себе трясущееся тело. — Ещё и напился... Боже, Дэн, Сашу на части разорвёт... Нет, Мурино не мог никому рассказать. Нельзя. Ни за что. Родители не примут такой позор. *** Попытки вымыть это всё были ужасными. Ему было больно, всё щипало, а ещё и засохло... А страх так и не отпустил. Беременность... Как он её объяснит родителям?Как объяснит в школе? Денис снова заплакал, но уже в душе. Пережитое никак не укладывалось в голове. Зато он реально пошёл в школу. Просто, чтобы не пересекаться с папой. Чтобы не думать о своём позоре. Было страшно, что кто-нибудь поймёт. Расскажет. Но школа молчала. В одиннадцатом классе было не до этого... А после школы его ждали. — Бро, ну это не дело. Воспользовался нашими таблетками и даже не заплатил. Такое не дело. Дядя Лёша не оценил твоего поведения... — Парни окружили его, вжимая в гараж. Денис впервые ощущал реальный страх. — Какого хуя вы меня продали какому-то мужику!? — Ну как. Ты сам с ним пошёл, мы тут ни при чём. — Один из "братанов" похлопал его по плечу. — Дядя Лёша сказал, что ты оценил ваше время вместе. Предлагает снова заплатить таким образом, раз ты должен нам за таблетки. — Вы совсем охуели!? — Шатен дёрнулся, ударяя одного по лицу, но двое других схватили его за руки, заставляя вскрикнуть. — Скажем твоему папаше, что ты сам напросился, что ты сам этого хотел, раздвинул ноги за бутылку. Посмотрим, что он про своего «сыночка» подумает. Он же и так тебя на дух не переносит. Шатен застыл.— Нет... — Значит, сам знаешь, че надо делать. Мы дали ему твой телефон. Как наберёт — выйдешь. Пиздец. Омега не хотел этого снова. Но и желания увидеть окончательное разочарование в глазах родителей не было. *** Это повторялось. Не каждый день, даже не каждую неделю... Но всегда оставались синяки. Приходилось надевать толстовки и слать родителей куда подальше. Боль стала тенью.Не острой и режущей, а тупой, глубокой, въевшейся в самое нутро. Она была его молчаливым, постыдным, постоянным напоминанием, что его тело больше не принадлежало ему. Сначала он думал, что это пройдёт. Что стыд и ужас можно просто закопать поглубже, как он закапывал свои чувства все эти годы. Но тело не умело лгать. Оно мстило за содеянное над ним разрушением. Сидеть стало невозможно. Школьная парта, кухонный стул, даже сиденье в метро — всё превращалось в орудие пытки. Каждая твёрдая поверхность заставляла его ерзать, пытаясь найти положение, в котором тупая, давящая боль в самой сокровенной глубине хоть на миг отпускала бы. Он предпочитал стоять у стены или лежать, свернувшись калачиком на кровати, втянув живот, стараясь стать меньше, незаметнее. Но настоящий ад начинался за дверью ванной. Поход в туалет стал для Дениса актом мерзости, за которым следовала волна унижения и отвращения. Учащённые позывы преследовали его, как навязчивая идея. Он мог только выйти из подъезда, как его уже начинало нестерпимо ломить внизу живота — мучительный, спазмирующий сигнал, заставлявший искать укромный уголок. А сам процесс… это была пытка. Острая, режущая боль, будто через него пропускали раскалённую проволоку. Он стискивал зубы, пытаясь мысленно уйти как можно дальше. Боль не утихала. Она менялась, становилась разной. К режущему огню в уретре добавилась глухая, ноющая боль глубоко в промежности, которая отдавала в прямую кишку и в поясницу, заставляя его горбиться. Он чувствовал себя грязным, испорченным изнутри. Денис стал заложником ванной комнаты. Проводил там долгие часы, склонившись над раковиной. Он подолгу мыл руки, смывая невидимую грязь, и с замиранием сердца проверял нижнее бельё. Небольшие пятнышка, следы мутных, неприятно пахнущих выделений или крошечные, алые прожилки заставляли его мир рушиться раз за разом. Это были безмолвные улики его позора, неопровержимые доказательства его «испорченности». Он научился стирать своё бельё тайком, в раковине, с хозяйственным мылом, пряча его потом на дне шкафа, словно убийца, скрывающий окровавленную одежду. Самым страшным стала дефекация. Она превратилась в самую настоящую пытку, заставляющую его кусать собственный кулак, чтобы не закричать. Острая, раздирающая боль и появление алой крови на бумаге ввергали его в панику. После этого он подолгу не мог выйти из ванной, сидя на корточках и сдерживая рыдания, чувствуя, как стыд и отчаяние сжигают его изнутри. Аппетит покинул его тихо, без предупреждения. Еда, некогда бывшая простым источником сил, теперь казалась ему чуждой и отталкивающей. Вид привычной трапезы на кухонном столе вызывал тихую тошноту. Он отодвигал тарелку, оправдываясь тем, что «уже сыт», и эти слова висели в воздухе в виде непонятной для родителей лжи. Затем пришли они — панические атаки. Они накатывали внезапно, вышибая дыханье и обращая реальность в хаос. Сначала — ледяная волна в груди, заставляющая сердце биться с безумной частотой. Потом — вакуум, в котором не оставалось воздуха, лишь густой, удушливый страх. Мир сужался до размеров грудной клетки, сдавленной невидимыми тисками. Он сидел, застыв, широко раскрыв глаза, в которых плескалась чистая, животная паника, не в силах издать ни звука. Ночью его настигали кошмары. Не просто дурные сны, а целые миры ужаса, сотканные из обрывков памяти и боли. Он просыпался с криком, в холодном поту. Родители, услышав его крики, стучались в дверь с обеспокоенными вопросами. «Школа, — выдыхал он, отворачиваясь к стене, пряча дрожащие руки под одеялом. — Контрольная. Просто устал». Слово «школа» стало его универсальным щитом, удобным и непрозрачным, за которым можно было скрыть целую вселенную страдания. Ирония была в том, что школа стала его единственным убежищем. В её стенах, среди безликого шума и строгого расписания, он был в относительной безопасности. Ад начинался за её порогом. Весь мир закончился в этой боли. Он даже стал учиться, как бы тяжело учёба ему ни давалась. Ведь так он был чуть более хорошим сыном. Не таким ничтожеством. *** Где-то в глубине Саша уже знал. Знание это было тяжёлым, ужасающим.... Он нащупывал его каждый раз, когда видел, как Денис вздрагивает от неожиданного прикосновения.. Чувствовал его в том, как воздух в комнате вытягивался, стоило только Мише войти. Но он не хотел верить. Цеплялся за «подростковый возраст», «плохую компанию», «сложный характер». Он убеждал себя, что это просто очередная фаза, что нужно переждать, отступить, не давить. Пока однажды… Денис потянулся за пультом, и рукав его толстовки съехал вниз. Время замедлилось. На бледной коже запястья проступали синяки. Не свежие, а старые, желто-лиловые, но от того не менее ужасающие. Нет. Слово не прозвучало. Оно рухнуло где-то внутри. Нет, нет, нет, только не это. Не его мальчик. Всё внутри оборвалось и упало в бездонную, холодную тишину. Невозможно. Этого не может быть. Этого просто... Кто мог посметь это сотворить? Зачем? Почему его мальчик... Шатен готов был расплакаться... Но сначала надо проверить... — Денис, — его собственный голос прозвучал хрипло. Младший Романов резко обернулся, инстинктивно задергивая рукава. В его глазах мелькнула затравленная паника, что и много лет назад, в больнице, после падения. — Я… хочу кое-что увидеть, — Саша сделал шаг вперёд. — Сними толстовку. — Нет! — отпрянул Денис, и его голос сорвался на, почти, истеричный. — Зачем мне её снимать? Чего ты там не видел?! Но Саша уже видел. И в этом испуганном, почти детском «нет» он услышал безмолвное признание. Его «Солнышко»… — Синяки… — прошептал он, и слова обжигали губы. — Я увидел синяки, Солнце... Покажи. Давай приложим лёд... В этот момент зазвонил телефон Дениса. Резкий звук стал спасением. — Да, буду. Сейчас выйду, — бросил он в трубку, голос внезапно став ровным и безжизненным. Он поднял на отца пустой, отчуждённый взгляд, будто глядя на неодушевлённый предмет, и молча пошёл собираться. Саша стоял, прикусив губу до крови. Он подошёл к окну, сердце колотясь где-то в горле. И увидел, как его сын садится в дорогую, тёмную иномарку. Мир сузился до этого номера, что он, с дрожащими пальцами, выцарапал в памяти. Каждая цифра жгла сознание. Он почти не помнил, как набрал номер. Руки делали это сами. — Миша… — его голос прозвучал разбитым. — Ты где? — Как раз подъезжаю к дому, — ответил блондин, и в его тоне уже насторожилась тревога. — Саш? Что случилось? Но Саша уже не мог говорить. Он мог только смотреть в окно на удаляющиеся огни той машины, чувствуя, как по щекам катятся беспомощные слёзы. *** Просмотреть по камерам, куда едет машина, для Столицы было ерундой. Как и для Саши — взять пистолет. — Я не думаю, что он нам понадобится, — Миша не очень одобрял идею прикончить человека. Были и другие способы испортить тому жизнь, если предположение Саши было верным. —Я взял его на всякий случай... И не смей осуждать. Если... если наш сын, действительно, в опасности, я разбираться не стану... — Саше казалось, что машина едет слишком медленно. Что все светофоры назло включили красный. Тревога жрала его. Почему Денис не сказал им? Почему не намекнул? Они, ведь, всё положили на помощь и спасение своего ребенка. Столько "почему" было в его голове, и он никак не мог получить ответов. *** Абсолютно безвкусный номер, связанный с болью. Каждый раз они приходили сюда — дёшево, а Алексей не любил тратить слишком много денег на него. Денис уже привык — сам снял свою одежду, сам достал ремень из штанов и вручил его насильнику. Лишь застонал от боли, когда тот связал его руки в тех же самых местах, давя на синяки. — Какой ты у меня послушный~ Тренировки не прошли даром, да?~ — Он смотрел в потолок. В потрескавшуюся штукатурку, что расходилась от люстры. Он пытался сосредоточиться на узоре, мысленно провести по каждой трещине, уйти в её глубину. Но его возвращал голос. Низкий, бархатный... —Ты сегодня какой-то не такой, — произнёс Алексей. Он не торопился. Он стоял рядом с кроватью, всё ещё одетый в идеально отглаженные брюки и рубашку с расстёгнутым воротником. В его руке был стакан с коньяком. —В прошлый раз ты хотя бы смотрел на меня. Было интереснее. Денис сглотнул. Ком в горле был таким огромным, что, казалось, перекрывает дыхание. Он чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он не отвечал. Алексей поставил стакан на тумбочку и сел на край кровати. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Денис инстинктивно дёрнулся, пытаясь отодвинуться, но ремни держали его на месте. Это было унизительно — этот жалкий, беспомощный рывок. Холодные, сухие пальцы коснулись его голой щиколотки. Денис вздрогнул, как от удара током. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно прожигало кожу, оставляя за собой мерзостное ощущение скорого кошмара. — Не дёргайся, — Алексей провёл ладонью по икре, медленно, оценивающе. — Я не люблю, когда дёргаются. Это портит всю эстетику. Он наклонился ближе. Его тень накрыла Дениса, став физическим воплощением кошмара. Денис зажмурился, но это не помогало. Он чувствовал на себе его взгляд. — Открой глаза, — скомандовал Алексей. В его голосе не было злости. — Я хочу видеть, куда ты смотришь, когда я тебя трогаю~ Слёзы, горячие и предательские, скатывались по щекам Дениса. — А… красиво, — тихо прошептал Алексей, следя за слезой. Его палец поднялся, чтобы стереть её. Денис отшатнулся, но ему некуда было деться. Пальцы Алексея снова сомкнулись на его запястье, чуть выше ремня, прямо на синяке. Боль пронзила нервные окончания. Денис ахнул, и это был первый звук, который он издал с момента прихода. — Видишь? — Алексей слегка увеличил давление. — Это твоё тело говорит мне «да», даже когда ты молчишь. Оно гораздо честнее тебя. Он отпустил запястье, и на синяке проступил свежий, белёсый отпечаток пальца. — В следующий раз, — Алексей говорил тихо, почти ласково, наклонясь так близко, что Денис почувствовал его дыхание на своей щеке, — не упирайся. И не плачь. Слёзы — это для дешёвых шлюх. Эти слова вонзились в Дениса острее любого лезвия. «Следующий раз. Дешёвая шлюха». Осталась только тяжёлая, давящая реальность. Холод покрывала под его спиной. Липкий пот на лбу. Давящая тень над ним. И всепоглощающее, абсолютное одиночество. Ничтожество,которое не может защитить даже себя... *** Тени за веками сменялись, сливались в пугающие фигуры, но одна проступала с навязчивой ясностью. Перед его внутренним взором стоял он — Саша. Уставший... Но такой родной, как тогда, в детстве. И когда грубое, чуждое прикосновение Алексея стало невыносимым, когда тело разрывалось от желания вырваться, исчезнуть, сгореть, из его пересохших губ вырвался не крик, не ругань, а сдавленный, разбитый шёпот, больше похожий на стон: — Папа… Саша… Алексей усмехнулся сверху, его дыхание обожгло ухо Дениса. — Зови громче. Твой «папа Саша» тебя не услышит. Ты же ему не сдался. И Денис, потеряв последние остатки контроля, повиновался. Слова, которые он не говорил годами, хлынули наружу, смешиваясь с рыданиями и хрипом. Это была не истерика. Это была беспомощность. — Папа… пожалуйста… Папа, забери меня… Саша, помоги… Я больше не могу… Прости… прости меня… Саша… Он не видел ничего вокруг. Он умолял, он каялся, он обещал всё, что угодно, лишь бы это прекратилось. И в этот самый миг, когда его голос, полный надрыва и детского ужаса, достиг своего пика, дверь в номер с грохотом отлетела с петель. На пороге, залитые светом из коридора, стояли две фигуры. Миша, чьё лицо исказила гримаса первобытной ярости, и Саша, который застыл, впитывая картину перед собой, — его сын, его мальчик, привязанный к кровати, избитый, униженный, и его имя, что Мурино повторял раз за разом. Чтобы с ними ни случилось... Денис всё ещё умудрялся искать в нём защиты. Шатен поднял пистолет на мужчину.— Отойди от моего сына, мерзкий ублюдок, пока не получил пулю в лоб. Испуганный Алексей даже послушно отошёл в сторону, смотря на двух незнакомых людей. Питер же подбежал к Денису, пока Миша разбирался с преступником, надевая на того наручники. Его пальцы, обычно такие нервные и неуверенные, теперь двигались с лихорадочной быстротой. Он не видел ничего, кроме узлов на ремне. Ремень, ослабленный, упал. И в тот же миг тело Дениса, сдавленное ужасом, рухнуло вперёд. К Питеру. Тонкие, дрожащие пальцы вцепились в его пальто с силой, которой он не ожидал от такого истощённого тела. — Папа... — разбитый шёпот, полный детского ужаса. — Папа, спрячь меня... Увези... Я не хочу... Я не хочу... Слёзы текли по лицу Дениса ручьями, он зарылся лицом в грудь отца, словно пытаясь полностью исчезнуть в его объятиях, раствориться. Его плечи судорожно вздрагивали, а всё тело била крупная дрожь, как в лихорадке. Он обнял Дениса, прижал к себе, ограждая своим телом от всего мира — от ошеломлённого Алексея, от Миши в дверях, от всего чудовищного, что с ним произошло. — Я здесь, — прошептал Саша, и его голос впервые за многие годы не звучал пустым. Он был тихим, но полным любви. Саша гладил взмокшие волосы сына, чувствуя, как тот мелко-мелко трясётся. — Я тебя спрячу. Никто больше тебя не тронет. Саша взял вещи сына и поднял его на руки, унося в туалет. Надо было его одеть... И вызвать такси. С остальным пускай разбирается Миша... *** Саша набрал Денису ванную, и тот аккуратно залез в неё. Всё болело, и парень не знал, что делать... —Я приготовил синнабоны... Покушаешь после ванны? Мурино не ответил. Он всхлипнул, обнимая колени. —Я... я не хотел... Они сказали, что расскажут тебе... что ты... окончательно от меня откажешься... Саша замер. Вся его вина, все его ошибки сложились в одну ужасающую картину. Его сын пошёл на это не из-за денег, не из-за глупости. Он пошёл из-за страха потерять его, Сашу. Из-за его же, Сашиного, отчуждения и холодности. — Нет, — вырвалось у Саши, и голос его, наконец, сорвался. Он резко, почти отчаянно, обнял Дениса, прижал к себе, чувствуя, как то хрупкое тело замерло, а потом обмякло. Да, было мокро, но теперь это не важно. — Нет, сынок, никогда. Я никогда от тебя не откажусь. Это я... это я во всём виноват. Я был слеп. Я был плохим отцом. Денис не ответил. Но он не оттолкнул его. Он просто сидел, зарывшись лицом в его плечо, и его тихие, сдавленные рыдания вызывали внутри шатена самую настоящую боль. Сколько бы омега ни пытался, он не мог стать хорошим отцом, и его сын заплатил за это болью и самой большой травмой. Питер и сам тихо заплакал, моля его простить. *** Больница — не самое нужное для них место, в которое Саша ненавидел возвращаться. Но это было... Необходимо, в обязательном порядке, чтобы просто оценить последствия. Да, они восстановятся в ближайшее время... Но для полиции нужен набор для обвинения. Денис не хотел. Да, уже несколько месяцев ему было больно, но это ведь последствия не пережитой травмы. Как только он забудет, всё станет легче. Но Саша настоял. Все помещения пахли спиртом. Денис хотел уйти из каждого, но его папы стояли рядом. У него взяли кровь,мочу, провели УЗИ, рентген.... Но самым отвратительным оказались мазки. Лежать на кушетке с разведёнными в стороны коленями, сжимая зубы, в то время как холодный инструмент касался тех самых повреждённых тканей. Каждое прикосновение отзывалось эхом того насилия, заставляя его сжиматься внутри. Слёзы текли по его вискам и впитывались в бумажную простыню. Он смотрел в потолок, пытаясь отключиться, но тело не слушалось, предательски выдавая его страх дрожью и спазмами. Больно. Питер держал его за руку, стоя рядом. И Мурино, честно, терпел. *** Результаты анализов были неутешительными. Врач разложила перед ними результаты. Протокол УЗИ. Доктор водила ручкой по распечатке,и Денису казалось, что он чувствует это прикосновение на своей коже. — Цистит. Это воспаление мочевого пузыря. Стенки утолщены, отёчны. Отсюда рези и постоянные позывы. — Простатит. Предстательная железа увеличена, признаки острого воспалительного процесса. — Её голос была ровным. Денис сжался, чувствуя, как горит лицо. — Травматический метрит. — Ручка коснулась другой области снимка. — Воспаление матки. Отёк, признаки повреждения слизистой. — Саша замер, его собственное дыхание стало тише, словно он боялся потревожить ту боль, что жила теперь в теле его сына. — Признаки двустороннего орхоэпидидимита. — Ручка скользнула ниже. — Это воспаление яичек и их придатков. И... — она сделала крошечную, но такую громкую паузу, — разрывы слизистой прямой кишки и заднего свода влагалища. Заживающие. Не свежие. Саша смотрел на эти чёрно-белые изображения, на эти стрелочки и пометки, и ему казалось, что он видит не снимки, а карту опустошения, нарисованную на самом дорогом, что у него было. Каждый медицинский термин был для него не просто диагнозом, а картиной того насилия, что причинили его мальчику. Его собственная вина душила. Лабораторные исследования. Врач переложила наверх листы с колонками цифр. — В моче — лейкоциты, белок, следы крови. Подтверждает масштаб инфекции. В крови — высокие маркеры воспаления: СОЭ, С-реактивный белок. Заключение травматолога. Последним лёг в стопку листок с контурным изображением человеческого тела, испещрённым отметками. — Гематомы в стадии разной организации на запястьях, бёдрах, грудной клетке. Следы сдавливания. Соответствуют насильственной фиксации. И, наконец, врач отложила ручку и сложила руки. — Комплексная травма репродуктивной системы, тотальное воспаление, последствия насильственного полового акта. Учитывая ваши способности к регенерации, это пройдёт довольно быстро. Однако рекомендую обратиться к психиатру и психологу. Мальчик довольно юн, и это могло сказаться на его психике. Саша кивнул... Он понимал. Всё понимал... Денис не выдержал. Он поднялся с кресла и, не глядя ни на кого, вышел из кабинета. Саша остался сидеть, его взгляд был прикован к этим листам. Они были доказательством не просто болезни, а надругательства над самой сутью его сына. все их прошлые проблемы были лишь тенью, которую отбрасывало это грядущее чудовище. И теперь им предстояло жить с этими результатами. Как с частью их общей, изломанной истории. Ещё одной частью... *** Наверное, Саша стал не таким уж плохим отцом. Конечно, он многое не одобрял, но после пережитого... Их отношения с Денисом наладились. Конечно, Питер часто ругал сына за плохие привычки. За нелюбовь к учёбе и культуре... Но теперь принимал всё это. Исцеление было не быстрым. На самом деле, Денис так и остался таким же — гопник, самый настоящий, немного зашуганный, но... Миша говорил,что это неудивительно. Ведь один из его отцов тоже переживал (и иногда переживает) такой период. Всё же,люди влияли на них по-своему. "В Питере пить" и всё в этом духе. Терапия была мучительной. Приходилось заново переживать тот ужас, вытаскивая его наружу, чтобы наконец-то начать отпускать. Но теперь за спиной у Дениса была стена — двое отцов. Миша ограждал его от внешнего мира, решая все вопросы с полицией и навязчивыми «друзьями». А Саша… Саша просто был рядом. Он учился заново читать эмоции в глазах сына, понимать, когда тому нужно побыть одному, а когда — ласково обнять. Однажды вечером, почти через год после того дня, Денис вышел из своей комнаты. Саша сидел на кухне, разбирая почту. — Пап, — тихо сказал Денис. Саша поднял взгляд. — Я… я хочу попробовать снова пойти в школу. Хочу её закончить. Это вызвало на лице омеги улыбку. — Конечно, Солнце. Мы с папой тебе поможем. Денис не стал отличником. Его оценки были твёрдыми тройками и редкими четвёрками. Но это были его оценки, честно заработанные. Иногда, он всё ещё хмурился и уходил в себя, но теперь он знал, что его тишину примут и поймут. У него были хорошие родители, которые его любили. Поддерживали, обнимали, помогали со всем и вся. Сделали так, чтобы Денис смог идти дальше. И он... пошёл. Своим очень медленным, неуверенным шагом.