Ein guter Soldat gibt niemals auf.

…хороший солдат не сдается…  Хороший солдат не валяется на полу в собственных слезах и соплях. Хороший солдат не хватает воздух дергаясь от судорог… Хороший солдат не подчиняется врагу.  Как обычно, он смотрит свысока своими голубыми стеклянными глазами, с кровожадным интересом и милой издевкой. Он молчит, но все мысли всегда звучат его голосом.  Хочется оглохнуть от взрыва. И умереть, наверное, тоже от него. Прямо сейчас, вместе с Герхартом.  Эти терзания так отдаляют от служения Империи, хотя… какое тебе служение…  Замершее тело, еще недавно яростного воина, с черными, горящими железной уверенностью глазами, теперь бросает сначала в жар, затем в холод. От пота темные длинные пряди неприятно прилипают к лицу, и делают помутневший взор еще более непроницаемым.  Та картина, которую удается разглядеть, переливается мелкими мерцающими квадратиками, становясь то до мышечных спазмов яркой, то такой темной и неразборчивой, что невольно думается о нагрянувшей слепоте. Иногда удается разглядеть силуэт мучителя, искаженное восприятие не дает определить подлинность его присутствия, но тревога, до сжимающей все внутри тошноты, проясняет ситуацию. Герхарт даже в темной комнате светится как неземное существо, такой аккуратный голубоглазый блондин, как будто сделан из фарфора. Вся эта его внешняя естественная нежность постоянно с чем то контрастирует: с черной дерзкой формой; с резкой, окружающей все вокруг, символикой; но самое неприятное из этого – с его скверной черствой сущностью, жаждущей лишь чужих страданий. Герхарт стащил откуда-то ампулу с дигиталисом.  Рука медленно ползет к ноющему месту прокола.  Каждое прикосновение – даже от себя, отпечатывается на теле горячим липким следом, как будто кожа, после контакта с чем либо, резко меняет свою структуру.  Возможно, так оно и есть, ведь организм каждую секунду борется с действием сердечного гликозида, восстанавливая клетки умирающих органов.  Не узнай Герхарт о способности Керта к быстрой регенерации, стал бы вообще издеваться? Он был таким добрым с виду…был… Секундные трезвые мысли раз за разом прерываются рефлекторными попытками продолжать существование, вопреки желанию обрести наконец покой от нескончаемых истязаний. Какой же жалкий вид. И ты сам себя до этого довел. Тело сначала изредка подергивает, затем пробивает на постоянную дрожь.  Невозможно дышать, горячий воздух сплавляет одежду с кожей. Сменить позу не получается даже на похожую. Мысли спутываются, разносясь по всему телу сковывающей болью. Попытки сдерживать слезы приводят к еще более сильной истерике. Сколько вообще времени все это продолжается?  От головной боли вот-вот треснет черепная коробка.  В воздухе возрастает чувство беспросветной скуки.  Поначалу кажется, что чувство происходит от порочного круга мучительных ощущений, но мозг горько напоминает о присутствии жестокого сослуживца, утомленного однообразием картины.  Осознание приходит внезапно, как первобытный страх, превращая что-то живое внутри в скомканный кусок бумаги.  Нарастающий ужас прерывается ровным тихим голосом:  – И яд тебя не берет. Ты правда бессмертный…  Мучитель смотрит куда-то в пустоту. Неизвестно, ждал ли он конкретного результата.  – Бессмертный, но такой жалкий. Тобой разве что пользоваться.  Ужас неожиданно резко превращается в ярость, разливаясь по венам и отрезвляя сознание. Появляется проблеск туманной надежды. Пользоваться? Тревога перемешивается со злостью, яд дополняет растущую тошноту. Адреналин запускает засыпающее сердце, вызывая, возможно, даже легкую эйфорию. – Поднимайся. На колени.  – Нет… – выходит тихо, как будто это просто уставший вздох. Все оставшиеся силы все еще направлены на поддержание работы истощенных систем организма.  – Тебя когда нибудь трахали в предсмертном состоянии? – Герхарт смеется. – Точно, я же постоянно это делаю…И для тебя каждый раз, как первый… Тело незаметно вздрагивает. – Ты меня игнорируешь? – спокойный голос звучит откуда-то далеко и почти сливается с шумом в ушах.  Резкий удар приводит в чувства, но на попытку встать не хватает времени.  Светлый силуэт быстро приземляет тяжелый ботинок на спину.  – Я предлагал встать на колени, и все прошло бы быстро. Но тебе, видимо, нравится, когда с тобой обходятся пожестче. Такой гордый и уверенный всегда, а подставляешься как самая жалкая давалка…На таких будет держаться твоя великая страна?  Время замедляется, жар снова обжигает каждый сантиметр тела, дыхание становится быстрым и прерывистым, иногда превращаясь в тихие стоны. Те крошечные проблески надежды, что недавно зародились, рассыпаются в пыль. Конечности не слушаются, и вместо того чтобы отталкивать грубо срывающего одежду истязателя, дрожат и подкашиваются, будто забиты мягкой ватой. Попытки сопротивляться выглядят ничтожно и смешно. На что ты вообще надеялся? Ты думал, что в таком состоянии у тебя получится наконец противостоять его безжалостной похоти? Почему ты вообще это допустил? Ты действительно ни на что не годишься. Ты слишком слаб для этой войны. Быстрая регенерация каждый раз восстанавливает все последствия беспощадных вторжений, поэтому каждый раз и в правду как первый.    – Тебя можно иметь сколько угодно и как угодно, ты универсальная шлюха на любой запрос!  Он резко входит. Звон в ушах заставляет его голос звучать отовсюду, давая ему проникать во все пространства мозга, смешиваясь с сердцебиением и предательскими звуками уничижения.  – Думаешь шлюх берут защищать и совершенствовать свою страну? Мне всегда казалось, они только извращают культуру и разлагают свой народ. Он становится грубее, затем на несколько секунд останавливается, снимает с себя кожаный ремень и ударяет, кажется, раз пять без перерывов.  – Шлюха должна кричать от удовольствия! – новый удар приходится на спину, руки подкашиваются и из груди вырывается тихий хриплый стон. Ремень внезапно оказывается на шее, стремительно перекрывая доступ к кислороду. Герхарт не останавливается.  – Кричать, а не стонать как подбитая шавка.  – Стой…ты мне все…органы разорвешь…  – И что? Вырастишь новые.  Ремень освобождает дыхательные пути. Вдох. Выдохнуть не получается. Резкая боль пронзает грудную клетку. Лезвие пехотного ножа в один миг оставляет на бледной коже длинный глубокий разрез. Внутри внезапно становится горячо.  Он хватается за ребра и выламывает их, освобождая себе проход прямо к сердцу. Нежные тонкие пальцы соскальзывают от крови и грубо задевают края раны.  В глазах темнеет и немеют конечности, вместо глубоких вдохов получаются жалкие обрывающиеся всхлипывания. Мозг перестает адекватно функционировать.  Его силуэт растворяется в мелькающих пятнах, он выглядит алчным и голодным, взволнованно ожидающим, но терпеливо спокойным в то же время, таким, будто вот вот исполнится какое-то его долгожданное желание. Герхарт жадно хватает сердце. Сжимает одной рукой и любуется болью и абсолютной слабостью, четко вырисовывающимися на лице. При всей своей миловидности он выглядит так, будто сейчас вырвет его и сьест.  Любуется… Теплая окровавленная рука касается холодных губ.  – Целуй. – от его нежного шепота могло бы стошнить, найдись на это силы.  Холодные губы невольно касаются в ответ.  Это символическое признание власти… Герхарт снова сжимает сердце. Так, чтобы боль вытеснила последние проблески сопротивления.  Ком тяжелых мыслей постепенно распутывается в белый шум.