Ужасные параллели

Ветер выл, как раненый зверь, обрушиваясь на стены их временного домика в горах. Чонгук всегда любил эту глушь, но сегодня тишина между порывами была тяжелой, как свинец. Чимин сидел на полу, прислонившись к холодной стене, и лихорадочно смотрел на треснутое зеркало, висевшее напротив. Это старое, потемневшее стекло с самого начала вызывало у него озноб. — Чонгук, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Выключи свет. Пожалуйста. Чонгук, который пытался разжечь погасший камин, нахмурился. — Зачем? Ты боишься темноты? — Нет. В свете… оно видно. Чонгук подошел к нему. В трещине зеркала, как тонкая, черная вена, отражался тусклый свет керосиновой лампы. Он посмотрел в отражение Чимина. Его лицо было бледным, глаза расширены от ужаса. — Там никого нет, Чимин. Это просто старое зеркало. — Нет, есть, — Чимин схватил его за руку, его пальцы были ледяными. — Когда я смотрю в него долго, моё отражение… оно движется на полсекунды раньше. И оно… улыбается. Чонгук почувствовал, как мурашки пробежали по его спине. Он был рациональным человеком. Но взгляд Чимина был слишком реальным. Он резко обернулся и выключил лампу. Комната погрузилась в полный, абсолютный мрак. Только редкие вспышки молнии на секунду высвечивали обстановку. — Видишь? Теперь ничего. Давай спать. Чонгук лег рядом, обняв Чимина, чтобы согреть. Напряжение медленно уходило, сменяясь усталостью. Внезапно, Чимин издал тихий, но пронзительный вдох. — Чонгук… — Что? — его голос был сонным. — Оно сзади тебя. Чонгук не почувствовал никакого движения, никакого дыхания. Ничего. Но холод в голосе Чимина был убийственным. Он не мог пошевелиться. Его тело оцепенело. — Чимин, не шути, — прошептал он, пытаясь обернуться, но его мышцы не слушались. — Я не шучу, — теперь это был не шёпот, а сухой, отчаянный всхлип. — Я вижу его. В твоих глазах. Оно смотрит на меня… и оно… повторяет, как я дышу. Чонгук почувствовал легкое, влажное касание на затылке. Не как волосы, а как тонкий, скользкий палец. Он с нечеловеческим усилием вывернулся из объятий и схватил Чимина. Он зарылся лицом в его плечо, его сердце колотилось, как молот. — Не смотри на него! Никто не может быть сзади! Но прямо над его ухом раздался звук. Не голос, а имитация голоса Чимина. Тот же тембр, тот же отчаянный тон. — Чонгук… я не хочу, чтобы ты поворачивался… Чонгук закрыл глаза, обнимая Чимина изо всех сил. Он почувствовал, как Чимин дрожит. Но дрожь была странной — не от страха, а… ритмичной? Он ослабил хватку и посмотрел на Чимина в еле различимом лунном свете, пробивающемся сквозь занавески. Чимин смотрел на него. Его лицо было бледным, его глаза были расширены. Но теперь в них не было ужаса. В них была пустота. И рот Чимина был приоткрыт. Из него не выходил звук. Но то, что обнимало Чонгука в ответ, то, что он все ещё чувствовал, продолжало шептать. — Ты думаешь, ты обнимаешь его? Нет. Ты обнимаешь меня. Я забрал его. И теперь я буду дышать им. В твоих лёгких. Ритмичная дрожь Чимина усилилась. Это был не озноб. Это было медленное, синхронное сжатие. Чонгук почувствовал, как воздух выдавливается из его легких. Он попытался оттолкнуть Чимина, но тот был неподвижен, как камень. — Я с тобой. В твоем отражении. И в нем. Навсегда. Последнее, что увидел Чонгук, прежде чем его легкие взорвались от боли, были абсолютно черные, без зрачков, глаза Чимина. И в их поверхности, как в двух идеальных, круглых зеркалах, он увидел собственное отражение. А в его отражении… улыбалось что-то другое. Чонгук рванулся в последний раз, инстинктивно пытаясь освободиться. Но руки, сжимавшие его, были невероятно сильны, а тело Чимина – чужим, негнущимся весом. Воздуха не было. Боль в груди была испепеляющей. Сознание, такое яркое секунду назад, начало меркнуть, разбиваясь на алые и черные пятна. — Я с тобой. В твоем отражении. И в нем. Навсегда, — шепот, исходящий от него самого, но звучащий из чужих легких, был последним, что услышал Чонгук. Его тело обмякло. Руки, которые еще секунду назад цеплялись за жизнь, безвольно упали. Удушающий захват ослаб, но уже было поздно. Тишина. Наступила полная, ошеломляющая тишина. Ветер снаружи будто перестал выть. Жуткое существо, принявшее облик Чимина, медленно разжало руки и отпустило безжизненное тело Чонгука, которое скатилось на пол. Ритмичная дрожь прекратилась. Сущность поднялась. В абсолютной темноте комнаты, где не было ни луча света, ни проблеска, две абсолютно черные сферы, когда-то бывшие глазами Чимина, засияли. Это был не отраженный свет, а их собственный, мертвенно-бледный, внутренний огонь. Оно оглядело комнату, словно пробуя новое тело. Его голова наклонилась. Затем оно подошло к треснутому зеркалу. В нем, под тусклым, исходящим от его глаз светом, отразился Чимин. Совершенно нормальный. Бледный от страха, с расширенными зрачками, но абсолютно живой. Отражение Чимина не двигалось. Оно просто смотрело из глубины стекла на существо. А потом отражение заговорило. Голос был тихий, еле слышный, настоящий голос Чимина, который Чонгук так любил. — Ты… думаешь, ты победил?— прошептало отражение. Сущность, стоящая у зеркала, улыбнулась улыбкой Чимина. Широкой. Слишком широкой. — Я внутри, — раздался теперь уже голос Чонгука, грубый, хриплый, идущий из горла одержимого существа. — Он здесь. В моих легких. Его страх — это мой воздух. — Ты забрал его тело. Но ты не забрал его душу, — ответило отражение. Оно сделало шаг. Внутрь трещины. В этот момент черные глаза существа, которое было Чимином, сузились от впервые возникшего чувства: тревоги. Отражение Чимина, стоящее в трещине зеркала, подняло руку. Его пальцы коснулись стеклянной поверхности. Он не стучал. Он царапал ее изнутри, со стороны отражения. — Ты в ловушке. В моем теле. А я… я буду ждать. В его мире. Пока ты не совершишь ошибку, — в голосе Чимина не было отчаяния. Была сталь. Холодная, жуткая сталь. Сущность, поняв, что потеряла контроль, начала биться в теле Чимина. Оно закричало, но крик был заглушен и искажен. Это был не голос Чимина. Это был вой тысяч, запертых в стекле душ. Оно схватило зеркало и со всей силой бросило его на пол. Звук разбитого стекла был единственным звуком, который разорвал тишину горной ночи. Стекло разбилось на тысячи осколков. Каждый осколок отражал дрожащий от внутреннего крика образ Чимина. В каждом осколке, в самой его глубине, виднелся Чонгук. Его отражение. Живое. Оно стояло над осколками, тяжело дыша в теле Чимина, его черные глаза горели в темноте. Отражения Чонгука смотрели на него. Тысячи пар глаз. С ухмылкой. Сущность вздрогнула. Вдруг, из легких Чимина вырвался глухой стон. Это был настоящий стон Чонгука. Сущность быстро схватила самую большую кепку Чонгука, лежащую на полу, и, одев ее на голову Чимина, вышла из дома, исчезнув в грозовой ночи. А на полу, в каждом блестящем осколке разбитого зеркала, Чонгук остался. Навечно запертый в своем отражении. Отражение Чимина исчезло. Теперь он был один. И он смеялся. Тихим, жутким смехом, который, как шепот, исходил от каждого осколка, разбросанного по полу. Он знал, что Сущность вернется. Потому что в каждой его клетке, в каждом его отражении, теперь была затаившаяся месть.