Ужасы Хэллоуина

      Свинцовое небо Нью-Йорка окончательно сдалось, обрушив на город унылый, нескончаемый дождь. Лужи на тротуарах Куинса отражали грязные огоньки фонарей, а воздух, тяжелый и промозглый, пах гниющей листвой и сыростью. Это была та самая осень, что не дарит уюта, а лишь высасывает тепло из костей и надежду из души.       ​Питер Паркер сидел на краю крыши, закутанный в свой паучий костюм. Красный и синий, обычно яркие и жизнерадостные, под этим небом казались выцветшими, почти черными. Неделю назад он должен был вернуться в Башню к мистеру Старку, но не мог. Каждый раз, когда он брался за телефон, его Паучье Чутье, этот верный шестой орган, сжималось в невыносимом спазме. ​Оно давно уже не было предупреждением. Оно стало аудио-галлюцинацией.

​«Слабак…»

      ​Шепот, низкий, как гул водосточной трубы, пробирался прямо в мозг. Питер дернулся, обернулся. Никого. Только ветер, который скребся голыми ветвями по кирпичной стене. ​«Это твоя вина, что он…» ​Слова обрывались, но чувство вины — острое, удушающее — договаривало их за него. Вина за ту битву, за то, что он не успел. За то, что его сил хватило на одно, но не на другое. И с того самого дня, когда он впервые почувствовал этот холодный, липкий контакт во время спасения бездомного, все стало только хуже. ​      Питер коснулся плеча. Под тонким спандексом его кожа казалась неестественно холодной и какой-то… бугристой. Он боялся снять костюм, боялся увидеть, что там, внизу. ​Он попытался отвлечься, сосредоточившись на звуках города. Но Паучье Чутье, кажется, теперь действовало как усилитель, настраиваясь только на частоты ужаса. Шорох шин по мокрому асфальту превращался в скрежет металла. Скрип открываемой форточки в соседнем доме — в визг боли. А каждый порыв ветра, проходящий сквозь лишенные листвы деревья в парке, звучал как громкий, безумный смех

​«Покорми меня…»

​«Нет», — прохрипел Питер. Голос был чужим, сиплым. Он не патрулировал уже два дня. Изоляция была единственным способом не поддаться. Он соврал Мэй, что заболел. Он проигнорировал пять сообщений от Тони. Он боялся. Боялся, что если они увидят его сейчас, они поймут. Поймут, что Человек-Паук – это не просто герой. Он заражен.       ​Он спустился по пожарной лестнице и зашел в свою квартиру. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком.

​«Пит? Ты вернулся?» — донесся голос Мэй из гостиной.

      ​Питер сделал шаг, и мир поплыл. ​Вместо тети Мэй за обеденным столом сидело что-то другое. Это было идеальное подобие его тети, но искаженное и застывшее. Глаза Мэй были распахнуты и смотрели прямо перед собой, но они были совершенно пусты, стеклянные. Лицо имело тот восковой оттенок, который бывает только у мертвых, а изо рта... изо рта свисала тонкая, черная, похожая на корень, нить, перепачканная чем-то темным. Вокруг ее шеи были намотаны комки мокрых, осенних листьев — желтых, красных, бурых.       ​Это было абсолютно реально. Это был не призрак. Это было шоу, устроенное для него.       ​Ужас парализовал Питера. Он не мог дышать, не мог крикнуть. В его груди скрутилось и лопнуло что-то горячее. Он почувствовал, как волна холодной, липкой энергии прокатилась по его венам.

​«Хорошо. Ты напуган. Мне нужно это…» — прошептал Мортус внутри него, довольный.

      ​Иллюзия исчезла так же внезапно, как и появилась. Тетя Мэй, живая и уставшая, вышла из кухни с кружкой чая.

​«Что с тобой, дорогой? Ты весь белый», — она положила руку ему на лоб.

      ​Питер резко отпрянул. «Не… не трогай меня», — он отшатнулся к стене, глядя на нее расширенными глазами. Он боялся, что если он прикоснется к ней, иллюзия вернется, и он запомнит это чувство.       ​Мэй обиженно опустила руку. «Ладно. Я просто хотела убедиться, что ты в порядке».       ​Питер, задыхаясь, пробормотал, что ему нужно в душ, и заперся в своей комнате.

​Он не был в порядке. Он был в западне.

      ​Питер посмотрел на костюм, который висел в шкафу. Костюм Человека-Паука. Символ его ошибок. ​«Разорви его. Избавься от этой лжи», — настойчиво шипел Мортус. ​Питер повиновался. Он натянул маску, почувствовав, как липкая, холодная ткань облегает его лицо. Ему казалось, что он надевает не костюм, а собственную могилу. ​Выбравшись через окно, он направился к заброшенной школьной крыше. Это было самое высокое, самое пустынное место, которое он мог найти. Дождь усилился, смывая с фасада зданий последние остатки тепла. ​      На крыше Питер попытался стянуть маску. Он потянул за нее, но ткань не поддавалась. Она была словно вшита в его кожу, в его нервы. ​Он закричал, пытаясь разорвать ее, но услышал лишь хрип. Костюм запульсировал. По его поверхности пошли темные, влажные разводы, похожие на прорастающую плесень.

​«Ты думаешь, что можешь избавиться от меня? Мы — одно. Твоя боль — моя жизнь. Твой страх — моя пища. Ты — это я».

      ​Голос Мортуса стал неразличим от его собственных мыслей. Это было уже не просто ментальное проникновение. Это была интеграция. ​Питер почувствовал, как его тело начинает меняться. Кости под кожей вытянулись, стали острыми. Он упал на колени, глядя на свое отражение в мокрой луже. Это был не он. Это был высокий, угловатый силуэт, по которому, казалось, ползали невидимые пауки, а его глаза… его глаза под маской светились не белым, а осенним, смертельно холодным светом.       ​В тот же миг, когда он полностью потерял контроль, он услышал, как из заблокированного коммуникатора в его маске, который, казалось, работал только на прием, прорвался голос. ​«Пит? Ты на связи? — это был Тони Старк, обеспокоенный. — Я слышу какой-то странный шум… что-то вроде крика… Отзовись, пацан, что там у тебя происходит?»       ​Вместо ответа, изо рта Питера вырвался низкий, гортанный звук. Это был не человеческий голос. Это был смех, который прозвучал так, словно миллионы сухих, мертвых листьев протащили по мокрому бетону. ​А затем, Мортус, используя силу и отчаяние Питера, спрыгнул с крыши, исчезая в осенней темноте, чтобы найти свою первую настоящую «жертву» и, наконец, накормить свой голод.

​«Я в порядке, мистер Старк», — прошептал Питер. И это была самая ужасная ложь, которую он когда-либо произносил.