──────¤◎¤──────
29 октября 2025 г., 03:13
Первая сцена: «Битва за внимание Уэнсдей»
Классная комната Невермора. Атмосфера — как на похоронах оптимизма. Уэнсдей сидит за партой, листает свой мрачный дневник, будто ищет там рецепт массового уничтожения дебилизма. Энид и Агнес стоят напротив, сияют так, будто сейчас кто-то вручит им «Оскар за тупость». Энид, с глазами котёнка, которого только что переехал экскаватор эмоций: — Уэнсдей! Смотри, я сделала тебе цветочек из бумаги! Он символизирует твою… ну… внутреннюю силу и холодную красоту! Уэнсдей, не поднимая глаз: — Это не цветочек, это хренов кусок картона, который пахнет отчаянием и клеем. Если это символ моей силы — я официально слабее этой парты. Энид застыла. Улыбка дрожит, будто сейчас пойдёт загрузка «переподключение мозга». Агнес выдвигается вперёд, как генерал перед смертным боем, с холстом в руках: — А я нарисовала тебя, Уэнсдей! Тут ты — ангел тьмы, погружённая в скорбь бытия, но я добавила блестки, чтобы показать твоё внутреннее сияние! Уэнсдей поднимает взгляд. Один. Медленный. Как у убийцы перед делом. — Блестки? На моём лице? Это не «сияние», это посттравматический синдром от детского сада. Агнес моргает, не понимая, где ошиблась. — Ну… блестки ж добавляют... ну, типа... магии! — Да, — кивает Уэнсдей, — магии пиздеца. Энид встревает, пытаясь спасти ситуацию: — Ну, можно мы тогда вместе сделаем тебе… коллаж? Тёмный, мрачный, готичный! С пауками, гробами и… ну, твоими фотками, где ты улыбаешься! — Я улыбаюсь только, когда кто-то страдает, — спокойно отвечает Уэнсдей. — Так что можешь сфоткать себя прямо сейчас. Агнес, закатывая глаза: — Так значит, ты выбираешь её, да? Эту блондинистую ярмарку эмоций?! Уэнсдей лениво поднимает бровь: — Девочки, да мне вообще похуй, кого из вас унесут первыми санитары. Но наблюдать за этим — святое. Энид и Агнес начинают спорить. Громко. Со страстью. Как будто борются не за любовь, а за последнюю дозу кофеина в буфете. Энид машет бумагой: — Она сказала, что я «лучше тебя», потому что у меня душа! Агнес кричит: — Ага, душа! Пушистая, розовая, с запахом соплей! Уэнсдей тихо записывает в дневник, не поднимая головы: «Две идиотки сцепились в классе. Одна вооружена клеем, вторая — эмоциональной нестабильностью. Если повезёт — выживет ни одна». В этот момент Энид оступается, падает прямо на ковер, размахивая бумажным цветком. Агнесс орёт «поймай!» и сбивает горшок с кактусом. Горшок падает, раздаётся «БУХ». Кактус, к слову, теперь единственный, кто пережил моральную травму. Уэнсдей откидывается на спинку стула, сухо: — Прекрасно. Ещё минута — и я начну брать за вход билеты. Энид, из-под стола, шепчет: — Уэнсдей, а если я умру, ты будешь по мне скучать?.. — Конечно, — отвечает она, не моргнув. — Каждую годовщину твоей гибели я буду жарить зефир над твоим прахом. Агнес, не теряя духа: — Ну хоть романтично! Уэнсдей закрывает дневник и говорит, тихо, почти ласково: — Господи, дайте мне зомби. Они хотя бы не разговаривают. В классе тишина. Энид и Агнес переглядываются. И только Уэнсдей, уходя, бросает через плечо: — Блядь, какие же вы сраные подарки судьбы. Без инструкции по применению.──────¤◎¤──────
Вторая сцена. «Арена полного хаоса»
Следующий день в Неверморе начался как обычно — с ощущением, будто кто-то включил саундтрек ада на максималке. На часах восемь утра, птицы за окном поют гимн безумия, а в классе уже стоит дуэт катастроф — Энид и Агнес. Энид, сияющая как утренняя жвачка: — Уэнсдей, доброе утро! Я принесла тебе заботу в концентрированном виде! Корзина с печеньками, бутылка волшебного сиропа и свечи с надписью «Для души и внутреннего спокойствия» — полный арсенал психологического террора. Агнес, с лицом шаманки после трёх литров энергетика, гордо вываливает своё: — А я принесла крокодила! Он ручной, не кусается! Ну… иногда. И пакет блесток — они, типа, поглощают негатив! Уэнсдей даже не подняла головы. Только перелистнула страницу дневника, будто оценила варианты массового уничтожения. — Негатив, — сухо сказала она, — это вы обе. Блестки не помогут. Разве что задушат вас, когда попадут в лёгкие. Энид тяжело вздохнула, как будто сейчас умрёт от эстетической тоски: — Тогда у нас для тебя новое задание! Мы устроим СРАЧ-МАРАФОН за твоё внимание! — Блядь, — ответила Уэнсдей без эмоций, — мой мозг уже оформил завещание. Агнес подскочила, как будто ей вкололи адреналин в глаз: — Мы будем соревноваться, кто сделает тебе лучший подарок! Тот, кто победит, получит… твоё уважение! — Уважение, — задумчиво повторила Уэнсдей. — Интересно, вы оба понимаете, что я уважаю только тишину и смерть? Обе не поняли намёка.Сцена битвы.
Энид достаёт печеньки и начинает бросать их в Уэнсдей, как ниндзя с сахаром. — Это домашнее! Почувствуй любовь! Агнес, не желая проиграть, открывает пакет блесток и устраивает ослепительный взрыв. Вся комната превращается в филиал ночного клуба с привкусом идиотизма. Блестки падают на волосы Уэнсдей. Она моргает. Медленно. Опасно. — Потрясающе. Я всегда мечтала выглядеть как труп ёлки. Энид: — Но ты хоть чуточку… светишься! — Ещё одно слово — и ты тоже засветишься. От свечи. На погребальном костре, — спокойно ответила Уэнсдей. Энид, решив не сдаваться, берёт волшебный сироп, встряхивает его, как бомбу с глиттером, и орёт: — Ты почувствуешь мою заботу! Агнес тем временем выпускает крокодила, который бежит в сторону Энид… делает три шага и падает пузом вверх. — Он просто стесняется, — оправдывается Агнес. — Он мёртв, — констатирует Уэнсдей. — Повезло. Я ему завидую. Через минуту класс превращается в арену магического пиздеца: печеньки летят в потолок, сироп капает со стен, блестки покрывают пол, как радиоактивный снег. Энид орёт: — Я защищаю её чувствительность! Агнес отвечает: — А я её ауру, блядь! Уэнсдей спокойно пишет в дневник: «Сегодня два идиота устроили апокалипсис в честь моей холодности. Мир на грани гибели. Пауки смеются. Мораль — нужно было брать с собой гранату». Через пять минут обе падают на пол — Энид вся в сиропе, Агнес блестит как комета перед самоуничтожением. Уэнсдей медленно поднимает взгляд и сухо говорит: — Всё. Конец. Я открываю музей вашего идиотизма. Вход — сто баксов, выход — невозможен. Она встаёт, отряхивает с себя блестки, и добавляет тихо, но с уважением к самой себе: — Никто не поймёт, как я выжила среди таких. Даже смерть бы сдалась. И, уходя из класса, она тихо пробурчала: — Блядь… если ещё раз кто-то скажет слово «забота», я устрою экзорцизм из блесток.──────¤◎¤──────
Третья сцена. «Попытка подката: эпическое фиаско»
После очередного мини-апокалипсиса с блестками, сиропом и крокодилами, Энид сидела в углу класса, глядя на Уэнсдей. В голове тараканов было миллион, а прямой путь казался слишком простым для неё — нужна была «тонкая тактика». Энид (мысленно, с мыслями ромкома через призму кошмара): «Ладно, Энид… ты сможешь. Просто подойди, скажи что-то милое… не будь идиоткой… о, блядь, кто я вообще? Почему я вообще здесь?» Она встала, пытаясь пройти к Уэнсдей с грацией пантеры. Получилось, как будто её только что вытащили из стиральной машины на скорости 100 км/ч и заставили пройти дефиле. Энид (голос дрожит, как старый динамик): — Э-э… Уэнсдей… я… я принесла… э-э… ещё печенье? Уэнсдей, не поднимая брови, глядя на неё взглядом «ты реально сраный идиот»: — Печенье… снова? Ты что, собралась меня потопить в сахаре, чтобы я растаяла? Блядь, у меня нет сладких слёз. Энид делает шаг назад, паника растёт, но пытается спасти ситуацию: — Нет, я… я просто хотела поговорить… — Пиздец. Ну, давай. — спокойно, но угрожающе отвечает Уэнсдей. — Давай поговорим. Но предупреждаю: я не эмпатичная свинья, которая улыбается от твоего сраного стресса. Энид пытается улыбнуться. Получается что-то среднее между гриппом и смехом идиотки. Уэнсдей тихо матерится себе под нос: «Блядь, эти идиотки реально делают мою жизнь цирком. Хочу аплодировать и умереть одновременно.» В этот момент где-то сбоку послышался лёгкий смешок. Уэнсдей даже не подняла головы. — Агнес, — произнесла она сухо. — Я чувствую твой запах. Хватит изображать призрак. Воздух слегка дрогнул, и из пустоты проявилась Агнесс — худая рыжая девушка с ехидной ухмылкой и руками в карманах. — Ну блин, — протянула она. — Ты можешь хоть раз сделать вид, что я реально исчезаю? — Ты исчезаешь не визуально, а морально, — парировала Уэнсдей. — Особенно, когда начинаешь шутить.──────¤◎¤──────
Четвёртая сцена «Первый поцелуй — или как не умереть от кринжа.»
День в Неверморе был просто чудо: мрачно, сыро, и пахло чем-то средним между формальдегидом и тупой депрессией. Уэнсдей сидела под каким-то дохлым деревом и записывала в дневник: «Люди снова дышат слишком громко. Если бы можно было штрафовать за тупость — я бы уже была миллиардером». И тут, как какой-то сгусток нервного хаоса, выскакивает Энид. Лицо — смесь «я щас признаюсь в любви» и «я щас блевану от нервов». — У-у-у… Уэнсдей… эм… можно с тобой… поговорить? — голос дрожит, как старый динамик, в который кинули литр воды. Уэнсдей не отрываясь от дневника: — Если ты опять принесла печенье, я закопаю тебя в саду рядом с последним идиотом, который пытался меня порадовать. — Нет, я… я просто… хотела… ну, сказать, что ты… — Энид глотает ком в горле — …очень… классная. — «Классная»? — голос холодный, как морг. — Слово «классная» — это оскорбление. Я не школьная тетрадь с котиками. — Б-быдь, да не так! — Энид делает шаг ближе, колени дрожат, как у пьяного ёжика. — Я… я просто… ты мне нравишься, окей? Тишина. Даже вороны на деревьях замерли и тихо думают: «Блядь, это будет неловко». Уэнсдей щурится, смотрит на Энид, как на исследуемый образец нервного кома феромонов, отчаяния и неконтролируемой милоты. — Ты реально хочешь признаться в чувствах… существу, которое хранит коллекцию черепов и считает любовь клинической ошибкой? — сухо, без эмоций. — Ну… да? — нервно хихикает Энид. — Блядь… смело, — вздыхает Уэнсдей, — ладно. Посмотрим, что из этого выйдет. Энид делает ещё шаг, медленно, как будто идёт по минному полю. Она хочет что-то сказать, но Уэнсдей встаёт, подходит вплотную, и тихо, без предупреждения: — Если ты сейчас не замолчишь, я тебя поцелую просто чтобы ты перестала говорить. — Чт… — Энид не успевает договорить. И тут Уэнсдей хватает её за воротник и тянет к себе. Поцелуй — как удар током. Не нежный, не романтичный, а чистый «блядь, что это вообще было?!» Уэнсдей отстраняется первой, поправляет воротник и говорит голосом холодильника в морге: — Поздравляю. Ты стала свидетелем научного эксперимента. Результат: поцелуи — переоценённая херня. Энид стоит, рот открытый, дышит, глаза блестят, как у кота на стимуляторах: — Я… эм… можно ещё один для подтверждения результатов?.. — Только если хочешь, чтобы я записала в дневник: «смерть от тупости во время поцелуя». Энид улыбается, как полный дебил, и падает на лавку рядом. Уэнсдей берёт дневник, спокойно пишет: «Сегодня я снова стала свидетелем человеческой идиотии. Но странным образом она пахла ванилью и адреналином. Отвратительно. И немного приятно.» Вороны за окном тихо фыркают, как будто думают: «Эти два идиота точно в аду, а я просто наблюдаю.»──────¤◎¤──────
Пятая сцена. Скандал века, или «Любовь, блестки и пиздец»
Утро в Неверморе было как всегда идеальным: мрачно, сыро, и пахло чем-то средним между кровью, кофе и чужой тупостью. Уэнсдей сидела на подоконнике, записывая в дневник: «Люди снова дышат слишком громко. Если бы можно было штрафовать за тупость — я бы уже была миллиардером». И тут в дверь влетает Агнес, как комета с эмоциями вместо мозга. Волосы растрёпаны, глаза горят, губы дрожат, а на лице написано одно слово — «пиздец». — Ты, блядь, серьёзно?! — орёт она, даже не здороваясь. — Ты реально поцеловала Энид?! Уэнсдей поднимает взгляд, спокойно, как будто к ней зашёл курьер с пиццей, а не псих с диагнозом: — Да. И что? Научный эксперимент. Результат — отвращение, лёгкое удивление и послевкусие ванили. Агнесс зависает: — Послевкусие ванили?! Это эксперимент?! Это — предательство, между прочим! — Предательство чего? — сухо. — Мы что, в отношениях? Я просто наблюдаю за вами, как за двумя лабораторными идиотками, которых бросили в террариум с надписью «Посмотрим, кто первый взорвётся». Агнес тычет пальцем в грудь: — А я, между прочим, тебя реально люб… — Не смей, — перебивает Уэнсдей. — Не надо этих «люб». Это не любовь. Это навязчивая идея. Диагноз. Тишина. Вороны за окном каркают как будто смеются над ними. И тут врывается Энид с другой стороны, сияющая и нервная, с той самой идиотской улыбкой: — Эй, девочки! А вы не видели Уэнсд… — останавливается, видя готовую к взрыву Агнес. — Оу. Кажется, я поняла. Агнес резко: — Ага! Поздравляю, блядь, с первым поцелуем! Твоя мечта сбылась! Теперь у тебя «девушка из ада»! Энид пытается улыбнуться: — Э-э… ну… типа… оно само как-то получилось… — Само?! — взрывается Агнес. — Само, блядь, получается только сальто, если упал с лестницы! Уэнсдей, смотря на обеих: — Прекратите. Я чувствую, как ваша тупость повышает температуру в комнате. Но обе уже в разгаре: — Может, тебе завидно, что я не боюсь показать чувства, а ты строишь из себя тёмную королеву льда! — Энид. — Да мне не завидно! Я просто не хочу, чтобы её лапы липли к тому, что я люблю, блядь! — Агнесс. — «То, что я люблю»… — сухо, закатывая глаза. — Вы звучите как участницы реалити-шоу «Ад на двоих». — Может, я и псих, но хотя бы настоящая! — Агнес. — Настоящая катастрофа, возможно. — Уэнсдей. — А я хотя бы не кидаюсь блестками в людей, когда ревную! — Энид. — Это был защитный ритуал, блядь! — Агнес. — Защитный от здравого смысла, видимо. — тихо Уэнсдей. Обе замирают, понимая, что спорят за человека, который смотрит на них как на контент для документалки «Тупость. Наблюдения». Уэнсдей подходит ближе: — Вы обе сумасшедшие. И, возможно, поэтому вы ещё живы. Любовь — это хаос. А вы — его ходячие доказательства. Пауза. Энид открывает рот, но Уэнсдей добавляет: — Если кто-то ещё раз решит выяснять отношения у меня под дверью — я сдам вас в анатомический музей. Целыми. Или почти. Она разворачивается и уходит. Агнесс стоит пылающая, Энид нервно хихикает, воздух дрожит от их крика. — Думаешь, у нас есть шанс? — шепчет Энид. — Блядь, нет. Но я всё равно не отступлю, — сквозь зубы Агнесс. В кабинете Уэнсдей записывает: «Сегодня они снова устроили спектакль. Я наблюдаю.»──────¤◎¤──────
Шестая сцена. Великая сенсация — «три в одном»
Невермор жил своей привычной готической хуйнёй: кто-то на перемене вызывал духов (почему бы и нет), кто-то снова бахнул лабораторию зелёным дымом (просто утренний ритуал), а кто-то во всю рыдал в углу, потому что фамильяр швырнул туфли и убежал в сортир, где нашёл новую жизнь. Казалось, мир держится на честном слове и на тонне сарказма. Уэнсдей мирно скребла пером в дневник — звук был такой, будто кто-то звал Смерть на чай, и Смерть уже задерживалась. «День 127. Всё стабильно. Мир по-прежнему идиотичен. Я — по-прежнему жива, к сраной досаде.» Вдруг коридор разнесся топот и визг — похоже, кто-то устроил спринт «беги, пока не поздно». Дверь распахнулась. Влетела Энид: красная, как ракета, глаза выпучены, лицо говорит: «я только что увидела конец света и хочу, чтобы все об этом знали». — УЭНСДЕЕЕЕЙ!!! — орёт она так, будто у неё в руках флажок «паника». Уэнсдей не двинулась и не подняла брови — она просто медленно отложила перо, как будто перо было единственным, что удерживало её в этом мире идиотии. — Если опять с каким-то признанием, я уже записала: «смерть от ванильных эмоций — мучительная, но ожидаемая». Так что — экономьте мои нервы. Энид, будто проглотившая мешок сплетен, дышит разрывисто: — НЕТ! Там… там такое, что твой дневник сам бы начал писать! Ты не поверишь — Аякс! Пагсли! И Юджин! Они, блядь, МУТЯТ! ВСЕ ВТРОЁМ! Уэнсдей уронила перо. Наступила пауза — настолько тёплая пауза, что даже вороны за окнами примолкли, поняв: щас будет трэш. — Повтори, — хладно говорит Уэнсдей, голос будто смазанный маслом в холодильнике. — Или вселенная окончательно посходила с ума. — Аякс. Пагсли. Юджин. Втроём! — орёт Энид, размахивая руками, как дирижёр апокалипсиса. — Я ВИДЕЛА ИХ У ТЕПЛИЦЫ! Обнимались! Там были цветы! И кто-то визжал «брат, не отпускай»! Уэнсдей прикрывает глаза и мысленно крошит всю эту картину в крошку: «Человечество деградирует на моих глазах. Мой брат, ебаный в доску, и два существа, у которых мозги работают как картофель после грозы. Просто прекрасный набор для шоу». — И что, — ледяным шепотом спрашивает она, — они там любовью занимаются? Как бы «в отношениях», да? — Да! — визжит Энид. — Это было так мило, что у меня сердце чуть не выпрыгнуло! Юджин говорил «я чувствую вибрацию любви», у него крылья трепетали — прям как в говнофильме про светлую нежность! Уэнсдей медленно хрустит шеей, будто собирается проглотить челюсть: — Великолепно. Теперь мой брат не просто дурак, он дурак с хором. Браво. Агнес, дожёвывающая карамель в углу, приподнимает бровь: — Это тот мелкий, который микроволновку поджёг, потому что хотел разогреть череп? — Да, — холодно отвечает Уэнсдей. — Тот самый. Видимо, теперь он решил поджарить и общественные нормы. Энид падает на стул, почти задыхаясь от восторга: — Ты не понимаешь! Они все такие: «мы все равны в любви», «мир не поймёт, но мы сильнее», и держались за руки! ВСЕ ТРОЕ! Это же… это красиво! Агнес фыркает, смех у неё режет как нож: — Это что теперь, «Полиамория Аддамсов»? Блядь, какой трэш — и нам плевать на биологию! — Это — соцэксперимент уровня «что будет, если мозг на время выкинуть на мусорку», — спокойно отвечает Уэнсдей. — Но, чёрт возьми, звучит достаточно хаотично чтобы заслужить уважение. Энид подпрыгивает от возбуждения: — Ты правда не злишься?! Серьёзно? — Злюсь? — Уэнсдей смотрит на неё с такой усмешкой, которая убивает мотивацию у любых романтиков. — Нет. Я готовлюсь. — К чему? — синхронно спрашивают обе. — К визиту в теплицу. Я хочу лицезреть свою семейную деградацию собственными глазами. И, возможно, спалить пару горшков для баланса. Энид и Агнес переглянулись и хором: — Мы с тобой! — Отлично, — отвечает Уэнсдей. — Если уж идти в ад, то коллективно. Через десять минут — теплица. Влажно, душно, пахнет тем, будто тут хранят не цветы, а все чужие секреты и неудачные планы. У дальней стены стоят Аякс, Пагсли и Юджин — держатся за руки, сияют, будто участники говно-реалити «Любовь. Нас трое». Юджин сияет как лампочка: — Мы решили быть собой! Мир слишком сер и скучен, чтобы прятать чувства! Аякс кивает скромно: — Да. Мы хотим честности. Без ярлыков. Пагсли хлопает Аякса по плечу и тихо шепчет: — И без рубашек, если честно! Уэнсдей стоит и смотрит как на трио уязвлённых манекенов. Мгновение тишины — и она тихо произносит, голосом приговора: — Пагсли. Если сейчас не наденешь рубашку — я натяну на тебя саван и запишу как экспонат. Он мгновенно зашторил пуговицы, будто спасает честь рода. — А теперь, — продолжает Уэнсдей, — расскажите мне, как вы, трое носителей коллективного кринжа, решили превратить Невермор в ваш личный любовный кружок? Юджин восторженно: — Мы просто почувствовали энергию! — Энергию? — Уэнсдей фыркает. — Вы почувствовали энергию, а я почувствовала мигрень. И не какую-нибудь, а ту, что делает тебя опасным для общества. Пагсли добавляет, смеясь: — И честно, рубашку я надену, не переживай. Юджин, с наивностью младенца, радостно хлопает ребят по плечам: — Мы не скрываемся. Любовь — это свободно! Уэнсдей, глядя на них, качает головой и тихо говорит: — Ладно. Пусть живут. Но если хоть один из вас придёт ко мне за советом по отношениям — я вас похороню в одном гробу. Экономия места, плюс удобнее найти всех сразу. Она поворачивается и уходит, оставляя после себя аромат сарказма и ощущение, что мир окончательно съехал с катушек. «День 128. Мой брат вступил в полиромантический союз с двумя представителями другой биологической ветви. Всё катится в ад. И, блядь, я начинаю от этого кайфовать.»──────¤◎¤──────
Седьмая сцена. План «Первый раз», или как трое идиотов пытались спланировать катастрофу» (продолжение, с матами)
Ночь в Неверморе выдалась на удивление тихой. Такой, что даже луна, как будто смущаясь, пряталась за облаками, наблюдая, как несколько идиотов собираются устроить эмоциональный апокалипсис. За теплицей, где ещё утром Аякс случайно спалил полку с ядовитыми цветами, трое стояли вокруг костра. Огонь дымил, чадил и выглядел так, будто вот-вот съест сам себя. Воздух был густой, влажный, с запахом сырости, прожжённого сахара и нервного ожидания. — Ну что, блядь, — Пагсли хлопнул ладонями, глядя на костёр, — план «без планов» официально начался. — Да, — пробурчал Юджин, усаживаясь на перевёрнутый ящик, — и уже провалился. Этот костёр выглядит, как будто умер, но всё ещё работает на полставки. — Зато атмосферно, — добавил Аякс. — Главное — не поджечь теплицу снова. Все трое переглянулись. В памяти всплыл тот случай, когда Пагсли «немного» перепутал удобрение с алхимической смесью. Половина растений потом светилась в темноте. И плевалась. — Ага, — вздохнул Юджин, — если что, я первый свалю. Я люблю вас, но не настолько, чтобы гореть вместе. Пагсли поднял бутылку колы, сделав вид, что это виски: — За наш коллективный пиздец. Они чокнулись пластиковыми стаканами, костёр шипел, как будто возмущался: “нахуй вы вообще сюда пришли”. Несколько минут тишины. Только треск веток, да далёкие звуки Невермора — где-то кто-то опять вызывал духа, а где-то кричал: «Я не зомби, я просто не сплю с понедельника!» Аякс сидел, глядя в огонь. В его глазах отражались языки пламени, и вдруг он выдал: — Знаете… Я реально думал, что первый раз — это должно быть как в кино. Мягкий свет, правильная музыка, всё красиво. А потом понял — всё это хуйня. Никогда не бывает идеально. Ты либо дрожишь, либо забываешь, как дышать, либо случайно говоришь “извини” не в тот момент. Но, наверное, в этом и смысл — не чтобы красиво, а чтобы по-честному. Пагсли прыснул: — Ага, по-честному — это когда у тебя под рукой фонарь, комары и два свидетеля, которые ржут в кустах? — Да пошёл ты, — усмехнулся Аякс. — Я вообще-то романтик. Юджин в это время подкидывал ветку в костёр и сказал: — А я, если честно, боюсь. Не поцелуев, не того, что будет потом… а того, что всё станет по-другому. Типа, ты сделал шаг, а назад дороги нет. — Назад, блядь, дороги нет только у тех, кто уже умер, — фыркнул Пагсли. — А мы пока живы. Наполовину. Он встал, отряхнулся и, будто переключаясь, вдруг произнёс торжественно: — Короче, хватит пиздеть. Мы собрались, чтобы доказать, что хоть в чём-то можем быть искренними. — А ты как собираешься доказывать? — хмыкнул Юджин. — Речью зомби? — Да не, — ухмыльнулся Пагсли. — Речью человека, который не умеет, но пытается. Он повернулся к ним, сжал кулаки и добавил неожиданно серьёзно: — Вы — мои друзья. Иногда тупые, иногда бесящие до дрожи, но, чёрт возьми, вы рядом. И это охуенно. Юджин моргнул, а потом, неожиданно для всех, тоже сказал: — Ну тогда, блядь, я тоже скажу. Я вас обоих люблю. Не знаю как — по-человечески, по-дурацки, по-научному, неважно. Просто люблю. Даже если завтра нас всех выгонят из Невермора за очередной пожар. Аякс тихо рассмеялся, но глаза его блестели — не от огня. — Тогда пусть хоть один раз в жизни всё будет по-настоящему. Без “если” и “потом”. И в этот момент всё будто остановилось. Только ветер прошелестел в листьях, огонь вспыхнул чуть ярче, и Пагсли, как всегда, первый разрушил момент, пробормотав: — Если кто-то сейчас скажет “давайте обнимемся”, я притворюсь мёртвым. — Да иди ты нахуй, — сказал Юджин, но всё равно встал и крепко обнял обоих. — Тепло, — буркнул Пагсли. — Слишком тепло. Кто-то потеет. — Это чувства, тупица, — засмеялся Аякс. Они стояли, обнявшись, как трое идиотов, пытающихся выжить в мире, где всё шевелится, горит и рушится, но всё равно не отпускают друг друга. И тут где-то вдалеке раздался женский голос: — А ну быстро к хуям из теплицы, пока я вас не закопала вместе с розами! Все трое одновременно дёрнулись. — Это Уэнсдей, — выдохнул Пагсли. — Мы спалились. Юджин схватил фонарь, Аякс — бутылку, Пагсли — куртку. — Быстро! План Зомби-эвакуация! Они понеслись прочь, ржали, спотыкались, падали, оставляя за собой дым, искры и запах карамелизованного идиотизма. Позже, сидя на крыше общежития, отдышавшись, Юджин сказал: — Ну что, считаем эксперимент успешным? — Если цель была “не сгореть”, — кивнул Пагсли, — то да, условно успешным. — А если цель — быть честными? — спросил Аякс. Пауза. Луна выглянула из-за облаков, как будто ждала ответа. — Тогда, наверное, охуенно успешным, — сказал Юджин.──────¤◎¤──────
Восьмая (последняя?)Сцена. «Энид. Волк. Полный Wensdeц»
Энид стояла в лесу, дыхание облаками пара смешивалось с холодом ночи. Сердце колотилось так, что казалось, будто оно хочет сбежать из груди и устроить собственный хаос. Она знала, что это произойдёт — трансформация не спрашивает разрешения, она приходит, когда ей вздумается. — Блядь… — шептала Энид себе под нос, — ну ты и попала, человечек. И тут пошло по-настоящему. Её руки начали дергаться, пальцы удлинялись, ногти превращались в когти, кожа покрывалась густой тьмо-серой шерстью. Каждое движение сопровождалось тихим, противным хрустом суставов. — Ох ёб твою мать… — она попыталась закричать, но из горла вырвался хриплый вой. — ЧТО СО МНОЙ?! Движения становились всё менее человеческими. Она падала на колени, ощущая, как её спина искривляется, рёбра расширяются, а глаза наполняются дикой, звериной яростью. — Да блядь, это реально пиздец! — воскликнула Энид, пытаясь контролировать трансформацию, — я же просто хотела быть… ну, немного волчицей, а не… полноценным ночным кошмаром! И вот, когда последний хруст прошёл, она поднялась. На месте Энид стоял высокий, чёрно-серый волк. Глаза горели розовым огнём, когти врезались в землю, а дыхание стало глубоким и равномерным, как у настоящего охотника. — Ох… мать твою, — пробормотала она, ощущая новый вес и силу в теле. — Я… я могу разнести эту теплицу одним махом! Или хотя бы пару дверей… да, точно пару. Лес ожил вместе с ней. Ветер шевелил ветви, каждый шорох и хруст листьев казался вызовом: «Попробуй, волчица, докажи, что ты не просто домашняя идиотка». Энид сделала первый шаг — когти цеплялись за землю, лапы мягко скользили по траве. Она встала на дыбы, подняла морду к небу и изо всей силы выла: — ААААААА! БЛЯДЬ, Я ВОЛК! Звук эхом отразился от деревьев, словно весь лес смеялись над её паникой и восторгом одновременно. — Ну ёб твою мать, — прошептала она, потирая морду лапой, — мне, походу, придётся привыкать к этому. Волчица Энид, ночной охотник, мастер разносить пиздец, когда хочется… И тут, как в лучших традициях Danilov Brothers, голос из её головы (немного ироничный, слегка паниковавший, с драматическим пафосом) прокричал: — ЭНИД! НЕ ЗАБУДЬ, ЧТО ТЫ ВСЁ ЕЩЁ ЧЕЛОВЕК В ГЛУБИНЕ СЕРДЦА! И ПРИ ЭТОМ — ВОЛК! ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ! Она посмотрела на свои лапы, потом на луну, и слабо улыбнулась. — Ну что ж, — сказала она своим внутренним голосом, — тогда пусть начнётся охота. На весь этот мир. Ночь в Неверморе тянулась, как похмелье после шабаша. Воздух густой, будто его кто-то забыл фильтровать. Луна висит, как фонарь на последнем дыхании, ветер носит обрывки листьев, и всё будто кричит: «Ща будет пиздец». Энид уже давно потеряла человеческий облик. Вместо неё — зверь. Волчица, разъярённая, с глазами, как две расплавленные луны. Она рычит, ломает сучья, когтями роет землю, будто там зарыта сама причина её ярости. Агнес вваливается в лес, дышит паром, как чайник под давлением: — Энид! Энид, мать твою, стой! Это я! Ответ — низкое, гортанное рычание. Волчица оборачивается — морда в слюне, шерсть дыбом, уши назад. — Спокойно, спокойно, детка, — бормочет Агнес, медленно подходя, как будто перед ней не бешеный оборотень, а пьяная подруга с ножом. — Ты просто злишься, я понимаю… Уэнсдей опять херню какую-то сказала, да? Ну, бывает, она ж, блядь, человек-ножницы! Энид делает шаг вперёд, и земля под лапами чавкает. — Энид… — тихо, почти шепотом. — Дыши. Не рви, пожалуйста. Рык становится громче. Волчица дергается, как пружина, глаза светятся жёлтым, дыхание горячее и бешеное. — Ну всё, блядь, хватит играть в «Доктора Айболита», — шипит Агнес, поднимая руки. — Ты сейчас себя угробишь, а я потом хер объясню Уэнсдей, почему её соседка превратилась в волка и решила жрать людей по району! Энид рвётся вперёд — миг, и Агнесс падает в грязь, успев увернуться от когтей. Луна взрывается в её глазах, мир на секунду превращается в хаос, где каждая тень хочет тебя сожрать. — ЕБАТЬ! — выдыхает Агнесс, перекатываясь в сторону. — ТЫ ЧТО, ПСИХАНУЛА?! Энид рычит, в глазах — звериная боль и гнев. Не человеческий, а дикий, из тех, что рождаются, когда мир рушится под ногами. И вот они стоят — волчица и ведьма. Одна вся на инстинктах, другая — на грани истерики. — Энид, я знаю, ты там! — кричит Агнес, вытирая кровь с подбородка. — Хватит, блядь, я не твой враг! — РРРРРРР!!! — ответ волчицы. — Отлично, спасибо за диалог, — орёт Агнесс. — Очень конструктивно! Она тянет из кармана амулет — светится голубым, бьёт слабым теплом, как батарейка перед смертью. Волчица останавливается на миг, фыркает, как будто узнаёт запах. — Давай, сука, дыши. Это же я! — почти срывается Агнес. — Агнес! Та, что тебя защищала, когда ты плакала из-за Уэнсдей! Та, что таскала тебе шоколад в полночь, когда ты думала, что тебя никто не любит! На секунду — тишина. Энид замирает, дыхание тяжёлое, будто сама жизнь висит на волоске. И именно в этот момент — лес разрывает грохот. Что-то рвёт воздух, ломает ветви, будто само зло вылезло на прогулку. Агнес оборачивается — и видит. Между деревьями, в тени — Хайд. Тайлер. Глаза горят, тело перекошено, когти длиннее, чем у любой волчицы. Из пасти — хрип, будто сама боль решила выйти на разговор. — Ну заебись, — выдыхает Агнес. — Охуенное время, чтобы напасть, чувак. Хайд рычит, наклоняет голову — и из тьмы слышится треск, шорох, шаги. А потом — крик. Резкий, холодный, человеческий. Уэнсдей. Она была в нескольких шагах — пыталась дойти до лаборатории, когда тварь выскочила прямо из кустов. Удар. Падение. Хруст. — БЛЯДЬ! — взвизгивает Агнесс и рвётся вперёд, но Энид преграждает путь, рычит, не давая пройти. — Энид! Это она! Это, сука, Уэнсдей! — орёт Агнес. — Если ты сейчас не очнёшься, мы её потеряем! Волчица застывает, глаза дрожат, дыхание сбивается. И где-то вдалеке — снова крик. Глухой, отчаянный. Хайд склонился над Уэнсдей. Агнес хватает волчицу за морду, прижимает к себе, орёт прямо в ухо: — ЭНИД, БЛЯДЬ, ПРОСНИСЬ! И на мгновение всё замирает. Тишина. Мир задерживает дыхание. А потом — рёв. Настоящий. Звериный. Пронзительный до костей. Энид срывается с места, бросаясь в темноту, как комета, горящая злостью и страхом. Агнесс остаётся стоять, дрожа от адреналина, и только шепчет: — Вот и всё, блядь… теперь началось по-настоящему. Лес. Воздух будто прорезан ножом — запах крови, гнили и страха. Уэнсдей валяется на земле, платье разорвано, волосы в грязи, взгляд холодный, но челюсть сжата. Её дыхание тяжёлое, но, блядь, ровное. Она не визжит. Уэнсдей не визжит. Она просто смотрит на Тайлера, на эту тварь, в которую он превратился, и шепчет: — Знала же, что от тебя не будет ничего хорошего, ебаный романтик. Тайлер — уже не Тайлер. Глаза мутные, зрачки растянуты, кожа трескается. Хайд скалится, пена течёт изо рта. Он рычит, будто пытается сказать: «Я же предупреждал, Уэнсдей… предупреждал». Она медленно поднимается на локтях, выплёвывает кровь. — Ты не предупреждал. Ты ныл. Это разные вещи, тупица. Хайд рывком приближается, когти рассекают воздух. Она отскакивает, но не успевает — когти царапают плечо. Кровь хлещет. Уэнсдей шипит, но даже не орёт. Только сухо: — Мудак. В этот момент из темноты вылетает Энид — огромная, серебристая, ослепительная, вся в ярости. Она врезается в Хайда, и тот отлетает в дерево с таким грохотом, что где-то вдалеке, наверное, сдохло пару белок. — ЕБАТЬ! — только и успевает выкрикнуть Агнесс, вылетая следом. — Это не спасательная операция, это, блядь, «Мстители 0.5» на минималках! Хайд поднимается, рычит. Энид тоже рычит. Это уже не бой — это пиздец какой-то концерт для двух горластых животных. Они бросаются друг на друга, когти встречают когти, слюна летит во все стороны, земля дрожит. Агнес хватает Уэнсдей под локти, пытаясь оттащить. — Подъём, смертница! — Отпусти, я хочу посмотреть, кто выиграет, — сухо отвечает та. — Серьёзно?! Тебя чуть не разодрали, а ты... — Агнес крутит пальцем у виска. — Нахуй психотерапию, ты сама себе диагноз! Энид бросает Хайда на землю, прижимает лапой. Хайд орёт, выгибается, бьёт её когтями по морде. — ЭНИД! — кричит Агнес. — ГЛАЗА! У НЕГО ГЛАЗА! Энид не слышит. Она зверь, чистый инстинкт. Хайд вдруг вырывается, цепляет её когтями, рвёт по боку. Волчица взвывает, отскакивает, кровь капает густыми каплями. Агнес хватается за голову: — Блядь, да я не подписывалась на "Сумерки: мясная версия"!!! Уэнсдей медленно поднимается, смотрит на всё это с каменным лицом. — Если кто-то умрёт, я напишу на всех некролог. Без сарказма. Это будет наказание. Хайд снова бросается вперёд. Энид едва успевает увернуться, но он цепляет ей горло. И вот она, секунда — всё будто замедляется. В глазах Энид отражается луна, в глазах Хайда — звериное безумие. — Не смей... — рычит Уэнсдей, доставая нож из рукава. — ...тронуть мою подругу. Она кидает нож. Прямо в глаз твари. Хайд взвывает, откатывается, захлёбывается яростью. Земля содрогается. Энид поднимается, вся в крови, и врубает по нему так, что тот падает. Один, второй, третий удар — и только хруст костей заполняет тишину. — Всё, хватит, хватит, блядь, — орёт Агнес, подбегая. — Он уже труп, ты его сейчас до молекул разберёшь! Энид стоит, тяжело дыша. Глаза всё ещё светятся, дыхание хриплое. Потом она поднимает взгляд на Уэнсдей. Тишина. Они просто смотрят друг на друга. Кровь, грязь, дыхание, ночь. — Я… я его убила, — выдыхает Энид. — Не переживай, — холодно отвечает Уэнсдей, поправляя воротник. — Он заслужил. Я бы тоже убила. Просто без шерсти. Агнес падает на траву, держась за голову: — Вы две… просто ебанутые. Одна с ножом, другая с когтями… а я тут, как дурочка, без сверхспособностей и с нервным тиком. Энид переводит дыхание, медленно принимает человеческий облик. На ней следы крови, глаза всё ещё золотые, но в них — страх и боль. — Я... не контролировала себя. — Да ладно, — ухмыляется Агнес. — Мы все иногда срываемся. Только у тебя это, блядь, громче выглядит. Уэнсдей садится рядом, всё ещё бледная, но спокойная. — Напомни мне, Агнес, чтобы я написала завещание. Следующий раз мы, возможно, не отделаемся лёгким покусом. Агнесс выдыхает, хмыкает: — Завещание? Лучше сразу список тех, кого мы должны отпиздить после этого. Уэнсдей смотрит на мёртвого Хайда, глаза блестят. — Первый пункт уже выполнен. Тишина после боя была такая плотная, что её можно было резать ножом. Лес, только что разорванный рёвом и когтями, постепенно возвращал свои обычные шумы — где-то поскрипывала ветка, вдалеке заскулил фамильяр, и только запах крови висел в воздухе, густой и металлический, как старый ключ в кармане. Уэнсдей медленно подошла. В её шаге не было паники — была сдержанная, почти научная уверенность человека, который видел в этом мире слишком много дичи, чтобы удивляться. На ней кое-где были следы земли от борьбы, но её одежда по-прежнему казалась уважительно чистой; у неё был вид человека, для которого сейчас самое главное — порядок. Порядок в том, что можно поправить руками, и в тех, кого нельзя. Энид сидела на холодной земле, грудь вздрагивала от дыхания. Кровь стекала по её руке тёплыми ленточками; на щеках — сухая грязь, в волосах — колючки и листья. Её глаза уже не светились звериным огнём — в них было что-то уязвимое и запыхавшееся, как у ребёнка, который впервые упал с велосипеда и понял, что мир болит. От неё пахло железом и дымом, и этот запах сейчас внезапно казался странно родным тем, кто с ней был рядом. Агнес дрожала, руки дрожали так, что у неё чуть не выскользнул фонарик. На её лице — смесь облегчения, испуга и нервного смеха, который никак не мог выйти наружу. Она выглядела, как человек, который только что видел, как его любимый фильм вдруг стал предвестником конца света — и этим гордился. Уэнсдей остановилась посередине, оглядела обеих, как хирург перед операцией, и неожиданно — без лишних слов, без театра — просто обняла Энид. Жест был резким и точным: одна рука под шею, другая — по спине, так, чтобы поддержать и зафиксировать. Энид вздохнула, тело дрогнуло, и в тот же миг Уэнсдей прижала её к себе так плотно, как будто собиралась удержать от падения не только её тушку, но и весь этот хаотичный мир. Она словно проверяла — цела ли, дышит ли, нет ли чего похуже. Губы Уэнсдей коснулись лба Энид — лёгкий, сухой поцелуй, без сладости, без романтики, с придыханием, каким человек отмечает метку «живой». В ушах Энид прозвучало что-то вроде: «Не сдохни, сука», но произнесённое тоном, где больше заботы, чем угрозы. — Ты, — проворчала Уэнсдей, — ёб твою мать, что ты устроила? Смотри на меня. Дыши ровно. Не умирай там. Я тебе не разрешаю. Энид, хрипя, обняла в ответ и, впившись лбом в воротник её куртки, шептала: — Прости… я… я не хотела… — Прости — это слово, — усмехнулась Уэнсдей в темноту, — которое я люблю слышать исключительно от мёртвых, потому что они не могут его повторить. А ты пока не мертва, так что — молчи и дыши. Она отпустила Энид на полшага, посмотрела ей в глаза — те всё ещё были влажные от крови и страха — и, не давая времени на драму, повернулась к Агнес. Та сжала губы, будто пытаясь удержать горькую шутку внутри, и Уэнсдей крепко прижала и её. Поцелуй на лбу Агнес был короче, но ничуть не менее значим: маленькая отметка, как печать — «я отмечаю тех, кто важнее моей жалости». — Ты вся дрожишь, — фыркнула Уэнсдей, — не реви, как девица у могилы. Хочешь, я тебя тоже спрячу под койку, пока всё не уляжется? — Нет, — прошептала Агнес, — я с тобой. Не дай ей снова уйти, ладно? Уэнсдей крепче сжала плечи обеих, словно выравнивая их сердца под своим ритмом. В её руках и жестах не было сентиментальности, но была броня — та самая, которая держала их вместе в этих идиотских ночах. — Ладно, — буркнула она, — сначала перевяжем раны, потом я буду выговаривать вам лекцию о том, как не устраивать ночные гекатомбы. И да — кто-нибудь принесёт воду и нормальную ткань, а не свои светящиеся психологические ерунды? Агнес, всё ещё потрясённая, с неверием посмотрела на Энид, а затем рукожопически полезла в рюкзак, вынув туда скомканную футболку и пакет бинтов, который кто-то когда-то взял «на всякий случай». Уэнсдей уже без лишних слов начала осматривать раны: пальцы были быстрыми, уверенными — она умела и режиссировать, и перевязывать, и отправлять в мир саркастических приговоров. Она утерла кровь с виска Энид одним резким движением, скомкала ткань, сдавила повязку. — Нельзя так, — пробормотала она, не отрывая взгляда от работы. — Вы оба — огромные глупцы. И если кто-то из вас думает, что это была «эпичная сцена», я вас лично засобираю и отнесу в музей «Как не стоит вести себя в лесу». Энид, сжимая губы, тихо улыбнулась сквозь кровь и усталость: — Спасибо, что пришла. Спасибо, что не дала… — Не за что, — сухо прервала Уэнсдей. — Я просто не люблю, когда мои люди умирают глупо. И тебе тоже это не нравится, мало ли как. Агнес, пока Уэнсдей перевязывала, не могла удержаться от слов: — Ты странная. Целуешь нас в лбы и ругаешь одновременно. Это как… терапия с матами. Уэнсдей подняла голову, посмотрела на них и ответила, медленно, будто придумывая форму наказания: — Я не терапевт. Я — ваш живой приговор. И если кто-то ещё раз попробует превратить Невермор в арену для своих внутренних драм — я запишу это на видео и прокручу на собрании всех родителей. Посмотрим, как им понравится. Энид захохотала — сначала тихо, потом горько, а потом от усталости. Её тело наконец сдало часть напряжения, и дыхание выровнялось. Агнесс села рядом и положила голову на плечо Уэнсдей, как ребенок, который не прочь вернуться к маме после испуга. Уэнсдей позволила этому — один раз — и было в этом что-то почти человеческое, почти трогательное, что она не объясняла и не оправдывала. Потом, когда первичная паника утихла, Уэнсдей достала дневник и грифель грубо провела линию. Она записала не поэтическую строчку, а короткую строчку-тезис: «День 129. Кровь. Друзья. Почти порядок. Ещё живы. Не повторять». Она хмыкнула про себя и прошептала, словно заговор: — И да. Кто-нибудь — уберите этот труп из теплицы. Он портит декорации. Агнес вскочила, пересыпая вокруг себя адреналин и какое-то такое жадное облегчение: — Я всё сделаю! Не переживай! — Ты будешь полезна в одном деле — тащи ведро, — сухо ответила Уэнсдей. — И молчи о том, что я вас целую. Я не хочу, чтобы у вас появилось слишком много поводов для самолюбования. Энид скользнула взглядом по Уэнсдей и беззвучно сказала: — Я… не боюсь больше. Пока ты тут. Уэнсдей, не поднимая глаз, отрезала холодно: — Тогда не умирайте по глупости. Остальное мы решим. И пойдём домой — завтра кто-то будет задавать неудобные вопросы, а мне не хочется писать отчёт на утро. Они втроём встали, грязные, кровавые, дрожа от ночи и шока, но с тем тихим, нелепым чувством, которое бывает только у тех, кто пережил вместе пиздец и остался. Уэнсдей снова прижала их к себе — коротко, сурово, и прошептала одно простое, почти невежливое слово: — Живите, ёб вашу мать.Дневник Уэнсдей. Сборник наблюдений и размышлений с начала хаоса до последних катастроф.
День 1. Мир идиотичен. Люди дышат слишком громко. Если бы можно было штрафовать за тупость — я бы уже была миллиардером. Энид принесла печенье. Это был не просто подарок. Это был катастрофический акт сладкой агрессии. Она пыталась быть милой, но выглядела как сломанная игрушка. Я предупреждала: «Не повторяй». Она повторила. Итог: почти смешно, почти. Я не эмпатичная свинья, чтобы радоваться этому. День 2. Энид снова пыталась подкатить, теперь словами. Прямо здесь, в классе. Голос дрожал, мысли — хаос, а я — ледяная наблюдательница. «Ты мне нравишься», — сказала она. И что? Она стояла перед существом, которое хранит коллекцию черепов и считает любовь клинической ошибкой. Вороны за окном были единственные, кто разделял моё раздражение. Но почти — слегка — было забавно. День 3. Агнес устроила допрос на тему поцелуя Энид и меня. Дебаты о чувствах, ревности и том, кто «заслуживает» меня. Я наблюдала, словно научный объект. Их крики — как эксперимент по акустике идиотизма. Я сказала, что они обе сумасшедшие, и это, возможно, единственная причина, по которой они ещё живы. Любовь — это хаос, а они — его ходячие доказательства. Никогда не думала, что буду получать странное удовольствие от чужого пиздеца. День 4. Мой брат и два других идиота устроили полиромантический союз. Цветы, объятия, фразы про «мы сильнее вместе». Я чувствовала, как мой семейный позор обретает личный сериал. Слово «химия» применимо только в смысле того, что после них теплица горит. Я устала, но не злюсь. Я просто готовлюсь. День 5. Ночь в общежитии. Трое парней — Пагсли, Аякс и Юджин — придумывают свои идиотские сценарии. Кладбище, костёр, зомби, пафосные реплики. Они спорят, смеются, матерятся. Юджин падает на полку с книгами, свеча загорается, Энид с ведром. Абсолютный бул shit show. Но это настоящее. Они пытаются быть честными. Я записываю: «Ночь 129. План пиздеца составлен. Никто не умер. Пока». День 6. Энид превращается в волка. Я наблюдаю издалека: скорость, агрессия, чистая дикая энергия. Агнес пытается её успокоить — только раззадоривает. Рёв, рывки, когти и шерсть. Полная анархия. Я фиксирую каждый нюанс. Их хаос — это тест на терпение. И я понимаю: терпение — это переоценённая вещь. День 7. Всё внимание на Энид. Агнес снова пытается вмешаться. Разозлила её ещё сильнее. Я отмечаю, что люди в паникующих состояниях становятся непредсказуемыми. Волчья форма — это не метафора. Это реальная угроза. Каждое движение Энид — катастрофа, каждое слово Агнесс — поджигательный фактор. Я фиксирую, как напряжение растёт, как нервное возбуждение расползается по телам. День 8. Тайлер в облике Хайда нападает на меня. Ситуация моментально эскалирует. Энид и Агнесс отвлечены своими драмами. Я оцениваю угрозу: сила, скорость, реакция. Зафиксировано: один правильный удар — и всё может кончиться. Я действую мгновенно. Управляю пространством, передвигаюсь, использую окружение. Тактика и расчёт — единственный способ выжить, когда эмоции хаотичны. День 9. После боя я обнимаю Энид и Агнес. Кровь на её лице, руки дрожат. Я прижимаю их к себе, целую в лбы, бормочу недовольные слова — «не делайте так больше», «живите, ёб вашу мать». Их дыхание наконец ровное. Я фиксирую запах крови, пота, леса и хаоса. Объятия — это не эмоции, а инструмент контроля. Они выжили. Это важно. Они живы. Это — единственное, что имеет смысл фиксировать сейчас. Итоговые наблюдения: Люди — идиоты, но иногда достойны наблюдения. Эмоции — это хаос, который можно почти измерить. Любовь — это не романтика, а катастрофа, от которой пахнет кровью и адреналином. Каждый выживший — эксперимент в реальном времени. Моя роль — фиксировать, анализировать, предупреждать. Но иногда — тихо, почти незаметно — получать удовольствие от чужой идиотии. Порядок и хаос сосуществуют. Мир продолжает быть идиотским. Но хотя бы пока живы — можно наблюдать.
