иуда.

Иисус отвечал им: не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол. это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его, будучи один из двенадцати.

(Ин.6:70-71).

он — грешен. это его суть, константа, которую нельзя изменить, но он знал и то, что весь мир погряз и утоп в грехе. не он один не носит белое пальто, у каждого оно запачкано, оплевано и вымазано пороком. но видя перед собой его, Том был уверен в его невинности, граничащей со святостью. видя перед собой Гарри, он чувствовал себя ещё более мерзким, ведь как он мог говорить, смотреть или дышать вместе с ним? в Томе гниль, не имеющая права и коснуться Гарри. в Томе мрак, бездна и смрад. в Гарри чистота, благость и прощение. когда Том пустил свои корни в Ордене, по приказу Гриндевальда, никто будто и не заметил. все верили или делали вид, что верили, в его честность. а её не было, никогда и ни с кем. Том врал всем: незнакомым, близким, себе. поэтому задача выследить и узнать тайну личности Избранного казалась до смешного простой. Том разговорит, подмажется, запугает или в конце концов выпытает — неважно, всё это второстепенно. главное то, что он доберется до разгадки и гордо поднесет её Темному Лорду, в сотый раз доказывая свою отличительность. но на первом же собрании он столкнулся с зелеными глазами. внутри пробил колокол, и Том почувствовал — это был звон, предвещающий его смерть. в тот момент он, кажется, умер. стоило моргнуть — наваждение исчезло, как и глупые мысли о смерти. а зеленые глаза остались. в них — спокойствие и понимание, всё добро и милосердие. любовь — тоже в них. а в Томе лишь грязь, в которой нет места ничему хорошему. его веселью не было предела, когда его ввели сразу в узкий круг Ордена Феникса. «невообразимые идиоты», — думал Том, усаживаясь в одно из кресел, — «Дамблдор полный дурак». в комнате и узком кругу он стал тринадцатым. за столом каждое собрание вёлся один и тот же разговор: защитить Избранного, кем бы из трёх он не был. Том вникал, но не понимал, ведь Избранный был всего один: тот, кто родился в седьмом месяце, семья которого отважно боролась против Темного Лорда. почему же все говорят о неких троих? скрывают истинную личность? так кто же эти три? глаза Тома бегали, изучали и наблюдали. и всё равно цеплялись только за одного – Гарри. Том даже сквозь внутренний слой своей гнили чувствовал его тепло. ту самую силу, о которой твердили наперебой и маггловские, и волшебные сказки — силу добра. а когда Гарри смотрел в ответ Том был готов уже сейчас пасть ниц и требовать, просить, молить о прощении своей гнусной мысли о предательстве. но он сидел — ровно, смирно, равнодушно стуча пальцами о темную столешницу. облезлый старый дуб перекликался с томовой сущностью как ничто другое. Тома не любили. почти все кидали на него презрительные взгляды, шептались, когда он входил в зал собраний. пару раз откровенно кричали «тварь Темного Лорда!». а Том лишь растягивал губы в улыбке. они все — ничтожны, жалки. они умрут-умрут-умрут. но внутри колыхалось предчувствие, что смерть придет не к ним. — их нужно беречь. особенного его, — Том узнал голос Сириуса, доносившийся из соседней комнаты. сон совершенно не шёл, что оказалось к лучшему — за стеной обсуждали что-то очень важное. — у каждой стены есть уши, Сириус. никто кроме нас не знает, кем является Избранный, так что прошу не выделять ничего, что могло бы быть подсказкой, — снова знакомый голос: говорил Альбус. Том ничего больше не расслышал, но учуял магию: разговор был покрыт тайной. подобралась злость, перерастающая в неконтролируемую ярость. Том всё узнает и вынюхает. осталось только найти подходящий момент. но в голове снова те глаза, напоминающие два изумруда, и Том хотел только утонуть в них. они — его проклятие. Том ещё долго глядел в ночную тьму, опустившуюся на Лондон. она, как бездна, поглощала без остатка. но темнота внутри Тома была отнюдь не хуже, чем та темнота снаружи.

***

вскоре он выяснил: при вступлении в Орден Дамблдор умолчал одну важную вещь — все три предполагаемых Избранных — это члены узкого круга. к счастью Тома, дети не умеют держать язык за зубами: постоянно говорят, громко пересказывают сплетни и упиваются собственной важностью: участием в благородной миссии спасения. из этого балагана выделялся всего один. Гарри никогда не повышал голоса — Тому нравилось выхватывать каждое его слово, напрягать слух и упираться взглядом в две зеленые пропасти. Гарри был светом в этой скверной и отвратительной массе грешников, выпячивающих свою святую натуру, которая на самом деле источает липкий смрад. они все ужасны только от того, что смеют быть около Гарри. так думал Том, подслушивая очередной разговор четы Уизли и стремглав уносясь прочь, заслышав приближающийся топот. одна из предполагаемых Избранных — Джинни.

***

второго Том узнал по глупой оплошности малолетних орденцев: в порыве разговора вспомнили замечательное празднование дня рождения Невилла в конце июля. они не сразу поняли, что в комнате скрывался ещё один человек. их противные лица, искаженные ужасом Том мечтал выбить в камне — они отлично передавали его непревзойденную удачу. тогда Том убедился, что Дамблдор намеренно скрыл многие подробности. знали, что предатель? или просто боялись, обезопасили себя лишний раз? Тому разницы особой не было — так или иначе они уже проиграли. он чувствовал на себе чужой взгляд, а вместе с ним и магию. но она была будто родной: теплой, обволакивающей с головы до пят. она тянула неизвестностью, но при этом чем-то давно забытым, оставленным словно сотню лет назад. легкий поворот головы — его проклятие здесь. одухотворенное выражение лица, брови расслаблены, лишь улыбка показывала оживление. Том не выдержал — улыбнулся в ответ Гарри ласково, как не улыбался с детства. губы и забыли что-то кроме хищной усмешки, поэтому действие казалось чужим, противоестественным. под громкий шепот и внимательный взгляд только одного человека Том вышел из зала. вторым был Невилл.

***

в третьем Избранном Том почти не сомневался: Гарри. от него исходила чудесная магия, которая не стремилась подчинить — только защитить, и не себя — других. трещины в потолке сплетались друг с другом, образуя узор. наверное, в томовой душе давно расползся такой же. Гарри будил внутри нечто странное, волнующее. в сердце будто плескался океан, вот-вот готовый измениться на бурю. она Тома снесет, выкинет на берег, и он будет лежать мертвой рыбой, слабо открывая рот. он уже такой — умерший. пару раз Том говорил с Гарри: он оказался мудр не по годам, словно жил тысячи и тысячи лет до самого Тома, познал суть мира. когда гаррины друзья шептали ему на ухо предупреждения о Томе, о его черствой и лживой душе, иногда даже повышая голос, то Гарри лишь улыбался. а после тихо, но уверенно начинал говорить: — Том такой же член Ордена, и всё, что имеем мы, будь то знания, умения — и его тоже. он с нами. он равен нам. Том от этого сжимал руки в кулак, бледнел, но продолжал неотступно смотреть на Гарри. эта проповедь в защиту его, человека с ничтожной душой, не стоившей и гроша, стала откровением. под покровом ночи Том только и смог, что лежать на полу, глупо улыбаясь и думая, что он не заслужил даже жить в мире, где живёт Гарри. Том предал ещё до. в тот момент, когда согласился на внедрение в Орден. так думал мозг, а сердце стучало беспокойно, говоря о предательстве, предначертанном судьбой. о какой-то необходимости, о чём-то великом и по-настоящему безумном. тьма жила внутри. говорят, что чужая душа потемки, но на самом деле собственная гораздо темнее.

***

…и любить Его всем сердцем и всем умом, и всею душою, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв.

(Мк.12:33).

тишина, стоявшая плотным сгустком в столовой, крадет спокойствие. они одни. вокруг Гарри не вьются малолетние орденцы, а вокруг Тома не висят едкие ругательства, которые ни разу не задели за живое, в отличие от чужих темно-зеленых глаз. честно, порой Тому кажется, что главным в Орден был не Дамблдор. он был лишь пешкой, винтиком системы, абсолютно ненужным. попросту фикцией. ядром является Гарри. его слушали, внимали ему, верили каждому слову. смахивает на глупый и беспочвенный культ, какой в своё время царил на Слизерине. но Том чувствует — он становится таким же, поклоняется, сам того не замечая. он готов пожертвовать собой — высшая степень безрассудного доверия. хочется выплюнуть, вытащить наружу что-то непонятное, осевшее внутри, но это стало частью его нутра, которое страшнее ада. теперь даже там образуется слабый проблеск. отвратительно. Том смотрит и не может отвести глаз. Гарри напротив, от него исходит едва уловимое мерцание вперемешку с жаром. Том чувствует, как кожа нагревается, как внутри плескается желание прикоснуться к чужому телу. на него тоже смотрят пристально, только не в глаза — в самую душу, отдававшую болотной гнилью. Том тянет руку в надежде коснуться всего один раз, ощутить, что Гарри рядом, что Гарри хоть на секунду его. собственная ладонь сталкивается с другой, теплой и ласковой. магия захлестывает Тома с головой, сжимает внутри всё, переворачивает и не возвращает. хочется упасть на гаррины руки и плакать, просить о прощении, о сострадании и понимании. хочется любви. пальцы хватаются за чужие, переплетаются — это единственная точка опоры, позволяющая не скатиться на мрачное дно. сердце стучит где-то в ушах, не давая возможности и секунды подумать. Гарри снисходительно наблюдает: он удовлетворен происходящим. Том мнется, дрожь непроизвольно прокатывается по телу катком, разрушая последние крупицы сознания. он не может: вся злость на мир тает, как гигантский айсберг, освобождая что-то действительно ценное и интимное. Том тянется первым, крушит ничтожное расстояние между их губами, соединяет их в неуверенном поцелуе. он стискивает веки, чтобы не видеть зеленые проницательные глаза, но в голове они всё равно остаются. он будто глотает воздух после затяжного плавания: поцелуй освобождает. он ощущает охватившую его негу, когда ему отвечают. легко, не принуждая к большему, лишь обозначая возможное. время для Тома замирает: в голове блаженная пустота, которой никогда доселе не бывало. когда всё прекращается Том готов рыдать, он мечтает всё повторить и никогда не останавливать. Гарри только тепло улыбается, всматриваясь в лицо напротив, как будто искав что-то. — Том, я Избранный. он знает. в душе растекается прежняя тьма, с которой не в состоянии бороться ничто. даже любовь. он уже победил.

***

Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту. И после сего куска вошел в него сатана. Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее

(Ин.13:26-27).

Том уже слышал хруст костей всех этих тварей. сейчас они сидели, как ни в чем не бывало, на очередном собрании Ордена, и ни единая душа не догадывалась, что они обречены. Том прикрывал глаза и видел муки их всех: как они захлебываются в собственных слезах и крови, как они стонут и умоляют. он не видел только одного лица: Гарри. он просто не мог представить его страдающим. Том только в силах представить его в своих объятиях, возле своих губ, рядом. Гарри что-то прошептал на ухо глупому старику Дамблдору, который тоже сдохнет, как последняя сволочь. Том даже чувствовал вкус крови на своих устах, но это всего лишь морок. он встряхнул головой, силясь отогнать налетевшие мысли. но, по правде говоря, ему не хотелось расставаться с ними, поэтому голос Гарри пробивался через пелену томовых размышлений с трудом. — возьми. бледная рука протянула жалкий кусок хлеба, который был к тому же мокрым: то ли вине, то ли вишневом соке. но Том принял — он готов на всё, что предложит Гарри. он в край сошёл с ума. — что делаешь, делай скорее, — ласковая улыбка резала каждую внутренность на миллионы осколков. горечь вина застывает на губах. на секунду чувствует знакомый железный привкус — кровь. Том встал, не удостаивая и долей внимания остальных присутствующих и их шепот. он тонул во тьме своей души и не особо об этом жалел. только почему было так больно, когда он смотрел в два зеленых океана чужих глаз?

***

Гриндевальд был доволен работой своего шпиона: Тому это льстило. но почему-то он уже не так сильно хотел всё обещанное, не хотел видеть чужую смерть, потому что она представлялась как собственная. он ненавидел себя, когда вспоминал влажные губы на своих губах и вкус хлеба с вином, отпечатавшийся на подкорке. там же были все сказанные когда-то слова, которые раньше казались ничтожными. что делаешь делай скорее. скорее он мечтал лишь о смерти. но сейчас он стоял на холодной лондонской улице, продрогнув до костей, и по щеке тихо стекала слеза. он больше не медлил. на миг в сознании загорелись яркие зеленые глаза, но также быстро угасли, когда сердце сыграло свой последний аккорд, оставляя немую расчетливость. и бездна поглотила его.

***

Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его и ведите осторожно. И, придя, тотчас подошел к Нему и говорит: Равви́! Равви́! и поцеловал Его.

(Мк.14:43-45).

на поле битвы жарко, как в аду. волшебники искусно перебрасываются заклятиями, наслаждаются бешеным танцем со смертью где-то на грани. Том раньше это любил — сейчас он любит лишь одного. того, кто заставил верить в существование чего-то большего, чем сила и власть. тот, кто пока стоит совсем рядом, будто не чувствуя сумасшедшего биения томового сердца. он желает протянуть руку, переплести свои пальцы с гарриными, как тогда, присвоить его себе, но вовремя одергивает себя. касается своего предплечья, находя знакомую пульсацию: метка чутко реагировала на темень, заполонившую Тома. думает только об одном, надеясь, что скоро все прекратится, что жизнь остановит свое неумолимое течение. «кого поцелую, тот и есть Избранный». он знает, что его услышали, знает, что это неотвратимо, знает, что это крах его самого, окончательный разрыв души. он избегает резких движений: поворачивается плавно, с грацией шагает навстречу Гарри. он ощущает знакомую магию, которая даже сейчас стремилась защитить и укрыть. какая глупость. шаг. вдох. удар сердца. выдох. — радуйся, Гарри! — он говорит шепотом, но уверен, что его услышали. он тянется как и тогда, жадно целует, зная, что это в последний раз. счастлив в последний раз. он ненасытен: губы впиваются грубо, чуть ли не кусают, желая вкусить кровь. он чувствует слезы, застывшие в собственных глазах, и как шумит кровь. в этот момент он словно умирает. маленькая искорка души распадается, окутанная непроглядным мраком, не успев разрастись. всё вокруг трясется и рушится. только чужие ласковые губы остаются, как напоминание о чём-то вечном. но вскоре и они пропадают. Гарри оттаскивают прочь, и только тогда Том находит в себе смелость распахнуть веки и устремить взор на него. на лице всё те же светлая благость, спокойствие и умиротворение. ни один мускул не дрожит, напряжение и вовсе не знакомо Гарри. лишь глаза грустно смотрят на одного человека в этой суматохе. на Тома. вокруг крики, плач и проклятия, которые он не слышит. мир в раз схлопнулся, оставив от себя непомерную вину. он это сделал. сразу становится дурно, всё внутри застывает, покрываясь коркой льда. сердце больше не горит приятным пожаром. липкие слезы скатываются по бледной коже лица, из груди вырывается задушенный стон. нет-нет-нет. орденцы тщетно пытаются освободить Гарри, но он сам тихо качает головой, что все отступают. «трусы» — проносится в голове Тома. а соленые капли так и падают на каменистую почву, собираясь в черную лужу: даже земля не хочет принимать слезы предателя. он совершил непоправимое. он — самый страшный грешник на этом свете.

***

Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и, раскаявшись, возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам, говоря: согрешил я, предав кровь невинную. Они же сказали ему: что́ нам до того? смотри сам. И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился.

(Мф.27:3-10).

Гарри убили сегодня, на рассвете. Том не видел сам, он просто внезапно почувствовал, что потерялась та прекрасная магия, окружающая его неотступно. когда он влетел к Гриндевальду, то он уже спокойно разбирал бумаги, и лишь самодовольная улыбка демонстрировала победу. — ты убил невинного, я обманул, — голос Тома сорвался, — ты не знаешь, кого осудил на смерть. Гриндевальд раздраженно нахмурил брови. — Том, разве не сам ты этого хотел? или тебе мало того, что я дал? хочешь, я могу предложить тебе ещё что-то кроме философского камня. всё, что пожелаешь. Том кинул нечто тяжелое оземь: оно разлетелось на уйму красных осколков. Гриндевальд не смог сдержать брани. Том вышел из комнаты молча, пнув пару стеклышек носком. слезы душили его, как тысячи змей.

***

когда Том входит в столовую на Гриммо 12, то все подавляют глухой крик. — иди прочь, предатель, — резко говорит Дамблдор. в глазах Тома кипит безумие, из-за которого даже Альбус не в силах кинуть проклятие. — где Гарри? где он? — как сумасшедший кричит Том, впиваясь взглядом в каждого. он хочет сломать им шеи. — ты сам знаешь, что Гарри умер вчера ночью, — проглатывая ненависть, шипит Гермиона. — как вы допустили это? вы все клялись ему в вечной любви и преданности, а в итоге сбежали, как последние твари, — крик отлетает от тесных стен, как стрела. — а что мы могли им противопоставить? — жалко шепчет Невилл. — когда любят, то делают всё возможное. а вы просто жалкие трусы, не сумевшие защитить того, кого нарекли своим. — я поднял палочку для Авады — Гарри сказал «не надо», — крикнул Рон из другого конца комнаты. — и ты послушался? не пытался спасти? тяжелое молчание оседает на плечах каждого в помещении. Том дышит, как загнанный зверь. — он пожертвовал собой ради нас. эта жертва прекрасна, — голос Джинни звучит подавленно. — вы даже не попытались это предотвратить. — ты предатель, убирайся отсюда. из-за тебя он умер! — Сириус готов растерзать тело Тома в этот же миг, но его останавливает Дамблдор. — он безумен, — гневно произносит Альбус. — вы должны были убить их всех, вырвать им глотки, не оставить на них живого места, но всё что вы смогли: вернуться сюда, — Том окидывает взглядом стол, на котором стоит грязная от трапезы посуда. — вы, может быть, ещё и ели? спали? ответом служит молчание. — теперь вы будете до конца своих дней врать всем, как спасали Гарри, как он спас нас всех и как прекрасно его самопожертвование. и в этом — ни капли правды, ведь вы его не спасли. Том с презрением плюет на пол. они все — падаль. — ты сам отдал его в руки Гриндевальду. если бы не ты… — Том не знает, кто кричит ему в спину, потому что стремительно бежит из дома на Гриммо 12. сердце внутри клокочет, желая почувствовать чужую магию, которая умерла вчера на рассвете.

***

Том знал, что умрет. место он выбрал поистине прекрасное: два вековых дерева, соприкасающихся друг с другом густыми кронами. они росли на грузных скалах, омывающихся ледяным морем. здесь было тихо. ветер перестал играть жалобную песню, птицы тоже давно умолкли. Том стоит над обрывом. он бессвязно шепчет в пустоту, не различая собственных слов: они сливаются с воспоминаниями, в которых были теплые губы, жаркая ладонь и чужие глаза. внутри до ужаса темно. — ты же меня ждешь, Гарри? он не ждет ответа, а где-то в горле глухо стучит сердце. он забрасывает крепкую веревку на ветку одного из старых деревьев. петля получается как-то сама. — Гарри, я больше не могу. подожди ещё чуть-чуть. звук голоса растворяется в воздухе, как ни в чем не бывало. кожу неприятно саднит, когда он надевает веревку на свою худую шею. затягивает предельно аккуратно, легко поглаживая удавку. прыжок. вскрик. дрожь. перед тем, как в глазах окончательно темнеет, Том видит чужую улыбку, чувствует ласковый поцелуй на своих устах и слышит только одно слово: собственное имя. его ждали. он с самого начала знал, что грешен.