Реальности во снах

Сознание возвращалось к ней неспешно, точно утренний прилив. Сквозь сомкнутые веки мягко струился теплый свет, а тело, ленивое и податливое, потягивалось само собой, выгибаясь под ласковыми лучами светила. Воздух был густым и сладким, наполненным терпким ароматом хвои, медовым дыханием полевых цветов и свежей, чуть острой ноткой влажной земли. Где-то рядом нашептывал свои секреты смешанный лес, а за его спиной неумолчно журчала, переливаясь над холодными камнями, невидимая река. Веки дрогнули, поднимаясь, и взгляд серых глаз очертил неаккуратную дугу. Мир предстал перед ней в ослепительной, почти болезненной четкости. Каждая иголка на лапах могущих сосен, каждый лепесток в изумрудной траве виднелись с такой ясностью, будто были выточены из живого изумруда и рубина. Она глубоко вдохнула, и небольшая грудь, прикрытая легкой одежонкой, поднялась. Но что-то было не так. Это было похоже на чужую одежду – вроде бы и по росту, по размеру, но фасон не тот, и ткань непривычно холодит кожу. Она помнила эту одежду - сама купила ткань и сшила на себя, но почему-то сейчас материал казался чуждым, немного омерзительным. Движения были ее собственными, отточенными и грациозными, но ощущались словно бы со стороны. Она подняла руку, и длинные, тонкие пальцы с чуть заостренными ногтями поплыли перед лицом, отбрасывая на него ажурные тени. Пальцы были ее, знакомые до боли, с аккуратными ногтями и обкусанной кожей вокруг этих самых ноготочков, но чувство, будто ею управляют, точно сложной марионеткой, не отпускало. Казалось, будто это было лишь картиной; слишком реальной, но лишь картиной. Обладательница пшеничных волос провела ладонью по траве. Мягкие травинки щекотали кожу, а прохладная земля отдавала в ладонь живительной силой. Но это была не ее сила. Не ее земля. Шелест леса, обычно ложившийся на сердце умиротворяющей музыкой, сейчас казался чужим, настойчивым и незнакомым. Даже светило, согревающее довольно смуглую кожу, словно бы светило для кого-то другого, а она лишь случайно оказалась на его пути. Эльха сидела, вслушиваясь в стук собственного сердца – ровный, но отстраненный, как далекий барабанный бой. Ее тело, сильное, гибкое, всегда столь легкое, со стоящими торчком ушами, улавливающими малейший шорох, медленно переходящим их стороны в сторону пушистым хвостом, и ногами, чувствующими каждую травинку, вдруг стало ловушкой. Все нутро оглушающе кричало о неправильности нынешнего момента. Девушка обхватила себя за плечи, и сквозь тонкую ткань рубашки почувствовала прохладу собственной кожи. Тревога все нарастала. Будто это видит не она. Будто это чувствует не она. Будто все это - фальш. Даже она сама. Идиллия была совершенной, природа – живой и дышащей. Но она сидела в ее центре, как посторонний наблюдатель, запертый в теле, которое помнило все, чего не помнила она сама. И от этого все вокруг становилось раздражающим. Эта тревога, холодный червь, что проснулся у нее под сердцем, не желал утихать. Светило, еще недавно ласковое, теперь обжигало. Шепот леса, прежде умиротворяющий, казался полным скрытых угроз – каждый хруст ветки отзывался в напряженных нервах, каждый крик далекой птицы звучал как предупреждение. Она встала, движения ее, отточенные тысячами тренировок, были резки и порывисты. Длинный гибкий хвост, обычно плавно следующий за ритмом тела, нервно подрагивал, сбивая росу с ближайшей травы. Сероглазая пыталась убедить себя, что это лишь отголосок того странного ощущения раздвоенности, что внезапно поселилось в ней, что не отпускало ее с самого пробуждения. Может, это просто последствия какого-то дурного сна? Может, это просто дурное предчувствие? Но ее тело, кажется, знало правду. Оно читало язык леса куда лучше сознания. Воздух принес новый запах – едкий, чужой. Запах пота, кожи, холодного железа и крови. Люди. Сердце заколотилось с удвоенной силой, выбивая дробь тревоги. Она метнулась вглубь чащи, ноги бесшумно несли по мягкому мху, а тело ловко огибало стволы деревьев. Но было уже поздно. Тени между деревьями ожили, и на тропе впереди возникли три фигуры. Люди. Не слишком крепкая и прочная броня была потертой, защищая только грудь, одежда потрепанной, а взгляды – жесткими и расчетливыми, как у мясников на рыночной площади. -Смотри-ка, - просипел один, крутя в руках не сильно длинный клинок, на лезвие которого была еще толком не успевшая застыть кровь. - Уши и хвост будут первосортные. Светлых не так много осталось. Пусть не Высшая... Но сбыть можно дороговато. Сердце, помимо щупалец ужаса, начал медленно сковывать лед. «В бою я плоха...» - Мысль звучала набатом, эхом отражаясь от стенок сознания, повторяясь вновь и вновь, становясь приговором. Их было трое, и действовали они с отлаженной, безжалостной эффективностью. Прекрасно зная, что в бою она проиграет, сероглазая рванула в сторону, желая сбежать. Но в спину ей прилетела сеть. Грубая, утяжеленная свинцом веревка опутала ноги, больно ударила по спине, повалив на землю. Мир кувыркнулся, и на секунду вовсе исчез – это в глазах потемнело от удара виском о корень. Эльха отчаянно рванулась, пытаясь высвободиться на слепую, но в этот момент один из трех, навалился сверху, прижимая коленом к земле. Дыхание, зловонное и горячее, обожгло затылок. -Держи ее, не давай дернуться! - Рявкнул кто-то позади. - Хвост не испорть только! -Вот-вот. - Поддакнул иной, подходя. - Продать ее не удастся, не вышла баба. А вот уши хорошо пойдут. Она извивается, точно раненый зверь, пытаясь извернулся, вцепиться ему в лицо, укусить, сделать что угодно. Но грубая мужская рука схватилась за плечо, сжимая, впиваясь ногтями в кожу даже сквозь тонкую ткань одежды. Послышались еще одни шаги, одного человека. Четвертый. Он не рвался в бой, не кричал. Он вышел, точно тень, отделившаяся от ствола старого дуба. Его одежды были еще и из более качественной ткани. Ее держали прижатой к земле. Серые глаза встретилась с темными, почти черными очами, кажется, главаря всей этой "банды". Он не спеша обнажил свой длинный меч. Лезвие поймало солнечный луч и холодно блеснуло. -Кончайте быстрее, - бросил он спутникам, и его голос был плоским, бесцветным. - У нас семеро эльхов и так. Режьте и бросьте здесь. Мужчина, прижимающий к земле, отстранился, хватая протянутый "главой" меч. Но не успела хвостатая и сделать ничего, как грубый ботинок наступил на голову, пачкая пшеничные волосы сухой грязью. Щека уткнулась в землю, и девушка накалилась, зажмурившись. Серые глаза скосились, а клыки сверкнули остротой. Но в таком положении она была абсолютна беспомощна. Ухо вернулось, слыша, как лезвие разрезает воздух. Тело, все еще скованное сетью и весом охотника, не могло уклониться. Она лишь успела издать хриплый, полный невысказанного ужаса звук, и дернуться в попытке высвободиться. И тогда холодное железо вошло в ее живот, разрезая плоть лишь сильнее и глубже, более рвано из-за того, что девушка дернулась. Боль была ослепительной, всепоглощающей. Не острая, а тупая, разрывающая. Меч прошел насквозь, с легкостью пронзая плоть и мышцы. Крик надорвался, и воздух с хрипом вырвался из ее легких, окрашенный кровью. Вторая попытка надорвался по другой причине: второй мужчина, подошедший сбоку, наступил на шею позади. Она чувствовала каждый миллиметр металла, пронизывающего ее тело насквозь, медленно вытаскиваемого. Боль отступила, уступая место нарастающему онемению, ползущему от кончиков пальцев к сердцу. Она чувствовала, как жизнь вытекает из нее вместе с теплой кровью, пропитывающей землю. -Хватит игр, Горст, - раздался спокойный, холодный голос главаря. Он повторил с нажимом. - Кончай. Обувь с ее головы с громким фырком убралась. А вот нога на шее – нет. Она попыталась отползти, но ее тело, онемевшее от одного единственного удара клинка, не двигалось. Руки беспомощно скользили по влажной земле. Взгляд заметила пелена тумана и слез. Затуманенный, он успел поймать фигуру главного. Он уже отступил, махнув рукой и разворачиваясь. И это последнее, что она увидела, – его равнодушный профиль на фоне яркого, не знающего жалости солнца, прежде чем тьма поглотила ее целиком. Остались лишь ощущения. Дерет горло – это она хрипит, стараясь сделать хоть что-то. Потом ощущения начинают стремительно исчезать, концентрируясь лишь на одном. На холодном металле, пронизывающем живот. Мир сузился до лезвия в ее животе и до всепоглощающего ужаса.

***

Девушка дернулась в ужасе, резко принимая сидячее положение, чувствуя практически физическую боль. Она не закричала. Воздух застрял где-то в груди, не находя выхода. Комната. Потолок. Тихое тиканье механических часов. Она судорожно вдохнула, и легкие обожгло холодом. Она лежала, пригвожденная к кровати отзвуками собственной смерти. Светлые волосы, мокрые от пота, липли к вискам и шее. Лицо лоснилось в призрачном свете полной луны, что бесстыдно заглядывала в окно, превращая комнату в странное подобие старой фотографии. -Сон, - слова вырываются хрипло на рваном выдохе. - Просто сон. Сон. Сон. Кош-мар.... Негромкий голосок раздавался по довольно просторной комнате мантрой. Она старалась успокоить себя, утихомирить сердце, выровнять дыхание. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Слишком живой. Слишком реальный. Но просто сон. Но даже так каждый нерв все еще звенел от боли, а в воздухе она чувствовала аромат крови и лесной зелени. Но чем сильнее она цеплялась за детали сна, тем быстрее они ускользали, обрастая дымкой, теряясь в памяти. Последний раз тяжело выдохнув, она медленно опустила голову на подушку и повернулась на бок, пытаясь найти удобное положение, чтобы вновь провалиться в Морфеево царство. Живот неприятно болел. Простыня была неприятно теплой. Покрутилась с минуту, находя удобно положение на спине. Замерла, глядя в светлый потолок серыми, кажущимися в полумраке и лунном свете бесцветными, глазами. Ладонь медленно, почти против воли, потянулись вниз, чтобы коснуться ране, коей никогда и не было. Сон брал свое. Уже в полудреме дернула ногой, дернула рукой, и одеяло чуть сдвинулось, оголяя живот нагого тела. И там, в молочном свете луны, под ее ладонью пролег синяк. Странный, вытянутый горизонтально. Линия гематомы, багрово-синяя, точь-в-точь повторяла след меча, что всего несколько минут назад оборвал ее другую жизнь. Он пульсировал тихой, глубокой болью – не сновидческой, а самой что ни на есть настоящей.