darling, save your tears for another day: неизданное

— Я буду вампиром, — гордо заявляет Гахён. Со стороны Тэхёна доносится ехидное фырканье. — Ты уверена насчёт этого? — он тянет широченную улыбку. — Вдруг Йеджи придёт в костюме оборотня и тогда… — Это Колумбия Фолс, а не Мистик Фолс, придурок.                            

______________________

             

[фокал Минджи]

                            — Он меня заебал. Сил нет. Шиён с протяжным вздохом падает на диван и обращает на Минджи свой чуть раскосый взгляд. У неё слегка красные щеки и размякший вид. Минджи смотрит на стакан в её руке и понимает, что тот явно не первый. Она пожимает плечами и отвечает: — Ты всегда можешь бросить его и жить со мной. Шиён звонко смеётся. — Ой, нет, дорогая моя. Твое лесное затворничество, конечно, отдаёт тем самым романтическим привкусом, который я обожаю, но я пас, — усмехается она и делает глоток. — В любом случае, я жалуюсь только для вида. Ты же знаешь. — Знаю. Поэтому и предлагаю. Шиён вздыхает, но мгновенно приободряется. — Его почти нет тут, меня никогда и не было там. Мы идеально подходим друг другу. — Да. Минджи остаётся только согласиться. Она пьёт свое не успевшее согреться пиво. Оно колет язык и холодит горло. Ей вдруг становится так лениво, что она даже перестаёт искать глазами в толпе Бору и поглядывать на часы, хотя знает, что следить за временем — стоит. Как и за содержимым своего стакана. Минджи морщится. Не хотела она сегодня пить. Вся эта вынужденная вылазка была призвана во имя единственной благой цели — отвезти Бору домой. Нет, не так. Позволить Боре пойти на вечеринку, а затем отвезти её домой. Снова не то. Порадовать Бору и отвезти её домой. Уже лучше. Только вот радости никакой и не видно. Минджи вдруг ловит себя на мысли, что надо срочно её найти, чтобы… Чтобы что? Проверить? Убедиться? Успокоиться? Посмотреть? На неё… Просто посмотреть. Она уже готовится было встать и отправиться на поиски, как её прибивает к месту сорвавшийся с губ Шиён вопрос: — А ты сама-то? Минджи облокачивается на спинку дивана и хмурится, оборачиваясь на Шиён. — Что я? Шиён подносит к губам стакан и смотрит на неё из-за стекла. Минджи простреливает практически панический ужас. Она знает этот её взгляд. Она знает его так чертовски долго. Кожа вся высыпает мурашками, а желание подорваться с места и броситься наутек сводит ноги. Шиён глядит на неё, прикрыв веки, и глаза её делаются лисьими-лисьими, и Минджи дает им такую характеристику в сотый раз, хоть и знает, что глаза настоящей лисы не выглядят так. Будто ещё секунда — и спалят на костре от стыда. Шиён смотрит заискивающе, недобро поблескивая бликами в зрачках, и Минджи видит её хитренькую улыбочку прямо во взгляде. — Ищешь кого-нибудь? — спрашивает Шиён до того сладостным тоном, что у Минджи почти кровь течет из ушей. — Перестань. — Да что! — тут же ломается она. Выпрямляется. Скрещивает руки на груди. — Я даже не сказала «встречаешься» и «нравится». — И на том спасибо. — Есть у меня одна знакомая… — Шиён… — Недавно переехала, — продолжает Шиён, не слушая её мольбы. — Дай мне сюда свой телефон. Минджи отпрянула от неё, как от заразной. — Зачем? Шиён выпучила глаза и придвинулась ближе. — Телефон давай сюда. Минджи почти вжимается в подлокотник дивана, заваливаясь. Как вдруг видит, что на них обращают внимание снующие всюду вокруг подростки. Прокашливается. Берет себя в руки. Выпрямляется и достает из заднего кармана джинсов свой несчастный мобильник. Шиён вмиг расплывается в самодовольной улыбке и забирает его из рук. Достает свой смартфон, а затем, сверяясь, с минуту клацает по кнопкам. Затем — всё с той же не сходящей улыбочкой возвращает обратно. Минджи принимает телефон с максимально угрюмым видом, на который только способна. Хоть и знает — на Шиён это не работает совершенно. — И что ты сделала? — Вбила тебе её номер, — как ни в чем не бывало поясняет Шиён, продолжая пить. — Будь моя воля, я бы еще неделю назад скинула ей твою страничку в фейсбуке. — У меня нет странички в фейсбуке. — Вот именно. Минджи тычет на кнопку контактов и листает, пытаясь отыскать номер новой и буквально незваной знакомой. — Кто это? Шиён отрывается от своего стакана и почти подпрыгивает на месте, чересчур громко извещая: — Ой, я тебе сейчас всё расскажу, короче, она… Минджи тут же морщится и взаправду прикусывает свой язык. Надо один раз откусить — и больше не придется мучиться. Шиён начинает чересчур громко рассказывать абсолютно — во всех смыслах — ненужную историю о том, как они вообще познакомились, и Минджи начинает почти натурально молиться. Она ищет взглядом в толпе Бору и надеется найти хоть один весомый — для Шиён — предлог, чтобы немедленно удалиться. Как вдруг — над головой раздается внушительное и до жути агрессивное: — Ты че тут забыла?! Шиён затыкается и медленно поднимает глаза вверх, ничуть не смущенная тем, что её прервали. Она только больше начинает улыбаться и Минджи с тоской думает: сейчас начнётся. — Развлекаюсь. Гахён краснеет и морщится. Воровато оглядывается вокруг, нервно топчась на одном месте. — Ты же обещала не отсвечивать, — шипит она на Шиён секунду после. Шиён лишь пожимает плечами, поднимает руку и небрежно набрасывает на свою голову капюшон. Минджи не сдерживает смешок, потому что её волосы тут же пушатся и электризуются на лице огромной черной паутиной. — Я и не отсвечиваю. Гахён закатывает глаза и цедит сквозь зубы: — Шиён. Шиён зыркает из-под капюшона глазами, будто озираясь. — Шиён? — спрашивает она, хитро поглядывая на Минджи. — Какая Шиён? — Хва-а-ати-ит! — стонет Гахён. — Минджи? Минджи делает глоток пива и изображает максимум участия. — Да. — Ты видишь здесь какую-нибудь Шиён? — Понятия не имею, кто это. Шиён довольно улыбается, погуще набрасывая вывалившиеся волосы себе на лицо, и смотрит на Гахён. У Гахён губы сжаты в тонюсенькую полоску и уши такие красные, что Минджи уверена — сейчас сработает пожарная сигнализация. — Минджи, — давит из себя Гахён, бросая на неё свой недовольный взор. Минджи вдруг чувствует себя атакованной. — Да, Гахён? — отчего-то хрипит она. — Ты должна была бороться со злом, а не примкнуть к нему. И говорит это Гахён с такой искренней и буквально детской обидой, что Минджи не может сдержать улыбки. Она с секунду наслаждается ехидным хихиканьем сидящей около Шиён, но в конце концов сдается, вскидывает руки в примирительном жесте и встаёт с дивана. — Я капитулирую, — говорит, когда поднимается. — Пойду найду Бору. Гахён расслабляется буквально мгновенно. В её глазах больше не плещется праведного огня, и вся она вдруг превращается в ту-самую-милую-милую Гахён, которую Минджи наблюдает последние семнадцать лет. — Спасибо, — шепчет она. — Пожалуйста. — Ну вот, — доносится с дивана разочарованный вздох Шиён. Она скидывает с себя капюшон и глядит на Гахён снизу верх, надув губы. — Ты довольна? — Да. — Нет, я тебя спрашиваю, ты довольна? — Да довольна я, довольна! — Точно довольна? — Да чем! Ты всё ещё здесь! — пищит вновь разозлившаяся Гахён. — Но больше не отсвечиваю! — приторно-высоко отвечает ей Шиён, хотя не кричит на самом деле. — Ибо ты только что выгнала отсюда самую красивую женщину в этом доме. Минджи фыркает и спешит удалиться. И знает, что правильно делает — в следующую же секунду гостиную наполняют визгливый писк Гахён и замученная интонация Шиён. Минджи выходит из гостиной, неловко протискиваясь сквозь кучки подростков в коридоре. Она идёт мимо каждого и нюх напрягается сам собой. Ей нет до этого никакого дела, её никто не просил, у неё самой — пиво в стакане, но Минджи ничего не может с собой поделать и продолжает сканировать всех и каждого. Она впервые за… очень… Долгое. Очень долгое время чувствует себя расслабленно. И вовсе не так, какую расслабленность дает выпитая вечером бутылка вина; та расслабленность давала отпущение только уставшему и перенапряженному телу, но не очищала мысли в голове. Напротив — делала их лишь тяжелее и тяжелее с каждым бокалом. А эта… Эта расслабленность делала движения неповоротливыми, почти ленивыми, но Минджи не покидало ощущение, будто ей в мозг загнали ветер или по меньшей мере поставили вентилятор. Мысли улетучивались, не успевая даже толком возникнуть, и она почти завертелась и вся перекрутилась в их потоке, пока среди огромной массы шелестящих букв и обрывков слов не возник один-единственный вопрос: Бора. Зачем ей надо было найти Бору? Минджи почти остановилась посреди коридора, но по инерции донесла себя до кухни.                            

______________________

             

[фокал Боры]

Бора в прострации болталась на кухне последние полчаса и окончательно потеряла Минджи из виду. Она спокойно пьёт свою колу, в которую Тэхён всё стремится что-нибудь подлить. Сам он давно опустошил половину бутылки своего виски и гордился этим каждое свободное мгновение. Бора не видит никакой разницы. От него лишь как-то сомнительно пахнет, и он дёрганно подпрыгивает всякий раз, как к кухне кто-нибудь подходит. Хандон на это лишь закатывает глаза, а Бора просто посмеивается. Вечер определенно проходит хорошо. Но всё же — у неё горят каким-то нетерпением колени, словно она куда-то смертельно торопится. Бора периодически поглядывает на дверной проём и задерживается у холодильника на минуту дольше, когда подходит подлить себе колы.       [      ] Боре и без того было некомфортно от того, как она одета, какой яркий — и зачем, блин — сделала себе макияж. Первые двадцать минут она не могла отделаться от мысли, что у неё на лице остались кусочки съеденного перед вечеринкой сэндвича с ветчиной или что-то около.       [      ] Бора чувствует себя неловко. Она лишь практически жалобно глядит на Хандон, но на её лице абсолютно ничего нельзя прочесть. Её губы лишь скривились в каком-то подобии лёгкого отвращения и всё. Боре становится неловко вдвойне. На неё вдруг накатывает стойкое ощущение, будто она тупая, как пробка, и не понимает чего-то совершенно очевидного, но не может ни за что ухватиться. И тут вдруг — доносятся тяжелые шаги. Тэхён подпрыгивает на месте и прячет за своей спиной стакан, расплескивая половину. Хосок вдруг делает шаг вперед, становясь к Боре ближе, чем раньше, и распрямляет плечи. Тэхён прячется в пространство между ними. А Хандон — лишь молча уходит, говоря приглушенное «здравствуйте». Здравствуйте?.. Бора встаёт на носочки и пытается выглянуть наружу из-за высокого плеча Хосока. И видит — пошедшие волнами чёрные волосы и чуть растрепанную макушку. Бора не пила. Но у неё вдруг так сильно отъезжает куда-то в небытие взгляд, что ноги становятся ватными. Минджи. Минджи пришла. Случайно или нет — нет, Бора не может думать об этом — но она воспользуется этой возможностью сполна. Какой ещё возможностью? — мелькает в голове. Минджи её не видит, и Бора не знает, как выпутаться из тисков паникующего Тэхёна и невольно прижимающегося к ней Хосока. Минджи застывает возле раковины и оборачивается на возню. Проходит по столпившимся в углу безразличным взглядом. Бору колет обида и разочарование. Она её не видит. И поэтому, возможно — скоро уйдёт. Бора собирает в руки всю свою волю и с протяжным «простите» распихивает парней в стороны и высовывается наружу. Минджи уже вовсю споласкивает свой стакан, стоя к ней спиной. Бора замирает посреди кухни, чувствуя себя очень глупо. Будто первый раз увидела. Разве не может она просто сказать — хэй, Минджи? Или… Нет. Так — не может точно. Может быть — хэй, тётя? Бора кривится. Это не вяжется совсем. Но не может же она просто — окликнуть её так, будто они друзья. Они не друзья. По крайней мере — не для всех. Проходят мучительно долгие минуты прежде, чем шум воды перестаёт забиваться в уши, и Бора так и не придумывает, как открыть свой несчастный рот. Минджи сама разворачивается и замечает её, застрявшую посреди комнаты со стаканом в руке. На её лицо не лезет никакого удивления, даже взгляд — почти не меняется, будто она всё это время знала, что Бора стоит за спиной и мнётся на месте невесть от чего. Но несмотря на абсолютно ровное выражение лица, Минджи вдруг говорит: — О, ты здесь. Бора давит из себя улыбку и призывает тело расслабиться. — Да, — еле хрипит она. Минджи вдруг едва хмурится и глядит куда-то ей за плечо. Бора суетливо оборачивается. — Это… Тэхён с Хосоком на фоне перестали мешкаться и уставились на неё. — Хосок, Тэхён, — неловко начинает Бора. — Это моя тётя. Минджи. А это… Минджи вдруг перебивает её: — С Тэхёном знакомы. Бора мельком бросает на неё взгляд, будто хочет извиниться, но понятия не имеет, за что. — Хосок. Приятно познакомиться. Тэхён старательно прячет руки за спиной и только Бора знает, что у него там стакан отнюдь не с колой. Посему он — лишь молча кивает, кусая губы, и бледность заполняет всё его лицо. И лишь Хосок отвечает как-то чересчур воодушевленно, делая ситуацию в глазах Боры ещё более неловкой, чем она уже: — Здравствуйте! Минджи за спиной едва слышно фыркает. Но когда Бора оборачивается вновь, у неё на лице — ни капли эмоций. Бора спешно пытается придумать, как сплавить отсюда всех лишних людей. И лишними ей почему-то видятся — парни, с которыми она проболтала последние полчаса обо всём и ни о чём, а не примостившаяся у кухонного гарнитура Минджи, которую Бора не видела весь вечер. Она паникует, и с языка срывается первое, что пришло в голову: — Так о чём ты… хотела со мной поговорить? — спрашивает Бора у Минджи. Минджи чуть вздирает голову кверху и глядит на неё, едва сощурив глаза. Но молчит. У Боры от каждой секунды промедления в желудке копятся стыд и неловкость. Она не знает, что делать. Лишь оборачивается на Хосока с Тэхёном и тянет, скривив рот в намеке: — Можно… сейчас, — говорит она, обращаясь будто бы всё ещё к Минджи, но смотрит на смущенных обстоятельствами парней. Хосок спохватывается первым. Пихает Тэхёна под бок и кивает в сторону двери. Бора буквально видит, как осознание постепенно настигает того, и у него расширяются в понимании глаза. — Мы пойдём… — тянет Хосок. Бору от его натянутой интонации всю мутит. — Проверим, как там обстановка в гостиной. — Да, пойдём, — вторит ему Тэхён, старательно пряча стакан за спиной. — На разведку. — Да, — поддакивает Хосок, уже протискиваясь к выходу. Тэхён почти прячется за ним, прижимаясь к стене. — Ты тоже приходи. — Обязательно, — давит из себя Бора. Они уходят. И ей, по идее — должно стать легче дышать, думать, говорить. Но ей — нет. Бора чувствует себя ещё хуже, оставшись с Минджи наедине. Она топит взгляд в полу и вертит в своих руках полупустой стакан с колой, скользя пальцами по стеклу с таким упорством, будто это занимает её сейчас больше всего на свете. Взгляд Минджи прожигает спину, и кожу на затылке сводит. Молчание тянется целую вечность, и Бора, чтобы разбить его хотя бы в своей голове — пытается вслушаться в играющую в гостиной музыку, стараясь угадать песню. Ничего не помогает. Она хочет что-то сказать, но абсолютно не знает, что, даже до конца не понимая, почему выгнала своих… друзей? Не друзей, но… Она не знает. И почему вдруг присутствие Минджи кажется таким стесненным, задавливающим эмоциями. Бору будто уносит во времена их первой встречи. Она боится даже поднять глаза и столкнуться с ней взглядом. И ждёт, как кару, должный быть озвученным вопрос — что это было? Бора понятия не имеет, что это было. И Минджи вдруг спрашивает, но совершенно иное: — Я смотрю, ты нашла себе друзей. Кроме Гахён. Бора подпрыгивает на месте и отчего-то из её рта стремится вырваться — нет, нет, это не то! Но она вовремя затыкается, не делая всё ещё более странным. Бросает на Минджи украдкой взгляд и шепчет: — Вроде того… Минджи опирается на стол, скрещивая руки на груди, и говорит: — Я рада за тебя. У Боры вспыхивают щеки и горят кончики ушей. — Я тоже… — я тоже что? Рада за себя? — Спасибо… Бора разворачивается, наконец, к ней всем своим туловищем. И смотрит. Минджи стоит, упершись в стол, и смотрит на неё сверху вниз мучительно остро, не давая никакой возможности сбежать от своих чёрных глаз. Бора не разберёт, что творится у неё в голове. Они прожили вместе уже три долгих месяца, но Бора до сих пор не понимает ничего. И больше всего она не понимает, почему что-то вообще изменилось, как только Минджи начала быть для нее… просто… Минджи. И как Бора оказалась в ситуации, когда живет вот уже столько времени, по сути — Бог знает с кем — она не имеет ни малейшего понятия. Но на душе от этого вновь осознаваемого факта всё так же не находится тревоги. Зато в желудке копится какое-то такое чувство, от которого Бору мутит. Она тщетно стремится избавиться от него, пытаясь выдавить из себя повседневный разговор. — Тебе не скучно? — спрашивает, пытаясь удержать на ней взгляд. Но он невольно смещается с лица и останавливается где-то на сжатых на груди руках. Бора ни разу не видела эту рубашку. Серая ткань кажется не такой тёплой, какую Минджи носит обычно. Кончики пальцев отчего-то сводит желанием прикоснуться и убедиться, что это — хлопок. Минджи едва слышно усмехается и говорит: — Нет. И затем, после короткой паузы, добавляет: — Почему мне должно быть скучно? Бора переминается с ноги на ногу, когда отвечает: — Ну… ты… такая… — такая взрослая. Мозг добавляет: и красивая. Бора сгорает в пламени стыда, замолкая. Минджи усмехается, опуская взгляд и подворачивая рукава на своей рубашке. Бора следит за движениями её рук, как завороженная. — Какая? — Взрослая, — вываливается из неё. Уши горят. — То есть, я имею в виду, что ты… А м-мы тут… А ты здесь торчишь, хотя у тебя так много дел, и наверняка есть много важных, а ты сидишь здесь… — со мной. Не со мной. — И тратишь время, и… Минджи перебивает этот бессмысленный поток слов: — Шиён меня развлекает. Бора подпрыгивает на месте, будто обжигаясь. — А… — тянет она. — О… Хорошо. — Бора. — Д-да? — Если бы я не хотела быть здесь, меня бы здесь не было. — А… да. — Успокойся. И вот этот призыв успокоиться — заставляет Бору забеспокоиться ещё больше. Эмоции вдруг захлестывают её с такой силой, что Боре становится жарко так, будто у неё поднимается температура. Она прямо чувствует, как пылает всё лицо, и как хочется утопить его в ледяной воде или просто броситься на улицу, где уже давно не лето. У Боры кружится голова и она неприлично сильно паникует. И желание спрятаться от её взгляда хоть куда-нибудь — делает ноги ватными и совершенно непослушными. И Бора не придумывает ничего умнее, кроме как спрятаться от Минджи… в Минджи. Она подходит и приваливается к ней всем телом, пряча лицо где-то в плече и едва не срываясь на жалобный скулеж. Минджи застывает и вдруг вся делается твердой, как скала. Но Боре неожиданно от этого — становится легче. Будто все витающие вокруг опасности — включая саму Минджи — вдруг испарились. Но спокойствие довольно быстро сменяется стыдом и кислым чувством разочарования в желудке. Бора ждёт, что Минджи, вот ещё секунда — и спросит, что она делает, и Боре придётся жалко отпрыгнуть в сторону и снести невесть какое оправдание за свой импульсивный поступок. Единственное, что приходит ей в голову в такой момент — это сделать вид, что она очень устала. Поэтому Бора собирает внутри себя остатки решимости и старается сделать голос не таким заикающимся, каким он звучит в голове. — Когда мы поедем домой? — спрашивает она, продолжая утыкаться в плечо Минджи лицом с таким внешним спокойствием, будто это — абсолютно нормально. Минджи не отталкивает её, когда отвечает: — Ты хочешь домой? И в этот момент, когда Бора — она готова поклясться — слышит, в такой близи, каким низким хрипом выходит из горла её голос — у неё подкашиваются ноги и она сама хочет отпрыгнуть от Минджи подальше, как ошпаренная. Но застывает на месте только прочнее. И, видимо, молчание растягивается на слишком долгое даже для вечно молчащей Минджи время, потому что спустя секунду она спрашивает вновь: — Устала? Бора почти хныкает, укладывая голову Минджи на плечо. У неё внутри всё горит от желания придвинуться ближе и уткнуться носом ей в шею. Она сдерживает этот порыв из последних сил, лишь какими-то остатками адекватности напоминая себе, что даже то, как она стоит сейчас — это уже чересчур. — Да, — врёт она. И Минджи вдруг — или Боре с её заплывшими мозгами кажется — делается мягче, будто расслабившись. И от этого становится только хуже. Бора внезапно чувствует себя так, будто тонет. И когда Минджи вдруг шевелится, Бора сперва напрягается и готовится отпрянуть, но затем — расплывается и чуть не падает, потому что чувствует… на своей спине… и лопатках… её… руки. Теперь Бора — вся застывает и делается, как скала, сгорая в ужасе от одной только мысли о том, чтобы пошевельнуться. Она задерживает дыхание, и оттого голова кружится пуще прежнего. Она не знает, чему удивиться, поэтому удивляется и поражается всему и сразу. Минджи такая тёплая. И у неё — Бора теперь знает наверняка — очень крепкие и горячие руки. И — пахнет от неё так хорошо. Деревом и… немного дымом. И совсем чуть-чуть — хвоей, будто Минджи носит такие духи. Бора знает, что Минджи не носит никакие. Минджи вдруг заговаривает: — Тогда… Вибрация её голоса разносится у Боры по всему телу, застревая пламенем где-то в животе. — Спрошу у Шиён, сможет ли она нас отвезти. Бора едва соображает, что ей говорят. — Спросишь у Шиён?.. — Да. — Почему? Спросишь… — Я уже не могу вести машину. Бора стремится чуть отпрянуть, чтобы поднять голову и посмотреть ей в глаза поближе. Но вовремя останавливает себя. Потому что знает, что не сможет — видеть лицо Минджи так близко к своему. — Ты устала? — тоже. Ты должна была добавить «тоже». — Нет. Просто выпила. — А… Бора с головой окунается в ледяное разочарование. Она не хочет об этом думать, но в голове всё равно против её воли возникает закономерный вопрос: Стала бы Минджи её обнимать, если бы была трезвой? Бора морщится и стремится отогнать эти мысли, но они уже засели в желудке и отравили всё происходящее своей правдоподобностью. Но, даже так — Бора не может заставить себя отлипнуть от неё. Рядом с Минджи, когда близко настолько — непозволительно хорошо и тепло. Бора хочет высунуть свои зажатые меж их телами руки и обхватить Минджи в ответ тоже, провалившись ладонями сквозь ткань рубашки и нащупав её тело. Но не может пошевелиться — от слова совсем. Поэтому она лишь сдавленно фыркает ей в плечо, стараясь вернуться в привычный тон: — А нам так пить нельзя… — Нельзя. — Даже чуть-чуть? — Даже чуть. Маленькая ты ещё. Минджи хрипло смеётся, когда из Боры рвётся возмущенное: — Я не маленькая… — Маленькая. И… Бора зачем-то перестаёт дышать. — …Не только по паспорту. Минджи вдруг поднимает свои руки и укладывает их Боре уже вокруг плеч, будто одним жестом показывая, что для неё Бора — просто крошечный младенец. У Боры щеки сгорают то ли в возмущении, то от смущения. Она не разберет свои эмоции, но стремится оттолкнуться от неё и вырваться на волю, показав тем самым весь уровень своего негодования. Но то ли её попытки отпрянуть от Минджи хотя бы на сантиметр дальше действительно такие жалкие, то ли Минджи обнимает — прижимает её к себе — настолько сильно, что оторваться нет никакой возможности, и Бора остаётся стоять так, как стояла, лишь возмущенно фырча. — Говоришь так, будто тебе сто лет, — недовольно бурчит она ей в плечо. — Не сто. Но побольше, чем тебе. — Да хватит! — пищит Бора. — Ненавижу, когда ты так делаешь… Минджи сдаётся и посмеивается. И говорит Боре почти под ухо: — Как? Бора хочет завопить: вот так. Делаешь свой голос ниже, чем он есть на самом деле. И заставляешь меня биться в истерике. — Ведёшь себя так, будто мне пять лет, — вместо этого бурчит она. — Тебе разве не пять? — Минджи! — Молчу. Но она — не молчит. Продолжает смеяться, и Бора слышит её хриплый смех слишком хорошо, чтобы это возможно было вынести без остановки сердца. — Я просто напоминаю, — пытается не сдаваться Бора, хотя в глубине души знает — давно уже капитулировала. — Это ты напилась на вечеринке, где нельзя пить. — Я не напилась. Лишь немного разбавила скуку. — Всё равно! — Неужели это преступление? — Знал бы Тэхён, что ты пила, не расплескивал бы свой виски по полу. Минджи вдруг перестает смеяться и кладет ладони ей на плечи, чуть отодвигая от себя. Бора невольно поднимает взгляд. И тут же — щеки начинают просто пылать. И ей бы испугаться того, каким серьезным и совершенно темным сделался у Минджи снова взгляд, но Бора слишком занята тем, чтобы сгорать от смущения — чтобы обратить на это должное внимание. — Тэхён пил? Бора скоропостижно осознаёт свою ошибку и стыдится только больше. — Д-да, — заикаясь, шепчет она. — Только я тебе ничего не… — Ты тоже пила? И от её интонации у Боры по желудку распространяется холод. Минджи вновь превращается в эту будто ледяную неприступную крепость в горах, и от прежней теплоты не остаётся и следа. Бора топит взгляд в столешнице за ними и не знает, что ответить. Ей становится так обидно от этой чересчур быстрой перемены в атмосфере, что она вываливает, как скороговорку, почти не задумываясь над своими словами: — Моя мать наркоманка и алкоголичка. По-твоему, я действительно могу пить? И — то ли её слова действительно вырываются наружу такой сильной обидой, то ли им обеим просто становится больно от такой правды — но Бора чувствует, как всё настроение скисает, и как сильно ей хочется уйти отсюда подальше и забиться в какой-нибудь самый дальний и самый тёмный угол из всех. И Минджи, вопреки тому, что бы Боре хотелось, она сейчас сделала — не говорит ничего, и её руки так и остаются у неё на плечах, отдаляя от себя всё дальше и дальше. Бора на неё не смотрит. Лишь ощущает, как давняя обида и всеобъемлющее разочарование с новой силой захватывают всё её существо. Всё это в один миг становится слишком неудобным. Бора делает маленький шажок назад и уже тянется было, чтобы убрать руки Минджи со своих плеч, как та убирает сама. Упирается ими в столешницу и Бора будто слышит — едва уловимый слухом вздох. И только она отходит хотя бы на добрый десяток дюймов, как тут же чувствует, какая Минджи… другая. И как далеко на самом деле она — от Боры. Или как далеко от неё… Бора. Бора не знает, что сказать. Её слегка подташнивает. И она ждёт, что что-нибудь скажет Минджи, потому что единственная связная мысль, крутящаяся у неё сейчас в голове, это — ты же старше. Но Минджи не говорит ничего. Лишь стоит напротив и смотрит в темень окна, поджав губы, будто тем самым намекая — я промолчу. Бора кусает свои. Склизкое чувство копится в желудке. Бора вспоминает всё, что видела в своей жизни, и невольно думает: хочу напиться. Злость с такой стремительной силой охватывает её всю, что она едва держит внутри себя все колкие слова, что хочется обрушить на Минджи прямо здесь и прямо сейчас. Будто Минджи опять — виновата. Если не во всём, то во многом. Бора раздражается уже от себя самой. От того, каким невнятным эмоциональным потоком бесконечно меняются её мысли и желания, и как она устала от того, что единственной постоянной деталью во всём этом остаются лишь слёзы. И эти слёзы она сдерживает буквально из последних сил, помогая себе тем, что сегодня, с макияжем — ей нельзя заплакать ни при каких обстоятельствах. Бору с головы до ног поглощают все вскрывшиеся обиды и разочарования, и она практически никак не реагирует, когда Минджи вдруг прочищает горло и заговаривает с ней. — Я не думаю так. Она говорит лишь это, и Бора едва слышит. Ей надо бы спросить — так, это как? Но язык ленится шевелиться. Минджи покрепче впивается ладонями в столешницу, но Бору совершенно не волнуют ни её руки, ни её движения, ни её слова. Лишь выражение лица, которое вновь сделалось ровным и уставшим, как всегда. Боре хочется крикнуть на неё: посмотри на меня. Нормально. Хоть один раз. Но она молчит, и злость скапливается кипящей лавой где-то в руках. — Понимаешь, твоя мать… — Я ненавижу её. Бора на мгновение пугается своих слов, но как только они вырываются из неё почти плевком — весь страх тут же улетучивается. Как и всё удивление. Минджи вдруг поворачивает к ней голову и смотрит вновь. И Бора смотрит на неё в ответ, и застывает, не сводя глаз, под гнётом своих же слов. Минджи начинает со вздохом: — Бора… — Но больше, — перебивает. — Чем её. Мысли запинаются и разбегаются в разные стороны, но Бора не стремится их собрать воедино. Лишь чеканит то, что поймала, будто совершенно случайно. — Я ненавижу, — повторяет она. В ушах стучит. — Когда так о ней говорит кто-то другой. У Минджи на мимолетное мгновение едва заметно расширяются глаза, но спустя секунду она возвращается в своё привычное состояние. Бора знает. Бора удивилась бы своим словам тоже. Но сейчас она чувствует, что если не выплеснет их — взорвётся и разлетится на кусочки. — Потому что, — голос не дрожит, но звучит так, будто вот-вот треснет. — Когда так говорят про неё, всегда имеют в виду — ты будешь такой же, как она. Её слова гаснут в молчании. Минджи смотрит на неё сверху вниз, в упор, пристально, не моргая и не сводя глаз. Бора не стремится что-либо в них прочитать. Просто чувствует, как мурашки ледяной волной пробегают по всей коже и остужают остатки гневной злости. Она успокаивается и вновь слышит грохот музыки из гостиной и болтовню в коридоре. Кто-то заходит на кухню и забирает что-то со стола, но Бора даже не оборачивается, и взгляд Минджи не скашивается на вошедшего ни на единое мгновение. Шаги удаляются, и как только в комнате не остаётся ничего, кроме тяжести её слов, Минджи говорит: — Извини. Бору её извинения почему-то больше колют, чем утешают. — Я не хотела тебя обидеть. — Я не обиделась. — Не похоже. Бора раздраженно вздыхает. — Я. Не. Обиделась, — чеканит она по слогам. Просто расстроилась. — Пойду в гостиную. — Хорошо. Бора видит, как напрягается у Минджи лицо, и как её скулы превращаются в острющий камень. Но Бора не хочет думать. Сейчас — вообще ни о чём, что касается её. Она подходит к ней вновь, подхватывает со стола свой оставленный стакан и старается игнорировать то, как Минджи поворачивает голову, следя за каждым её действием. В груди мелькает непосильное желание плюнуть на всё и обнять её снова. Это желание распространяется по всему телу жарким уколом и сводит Бору с ума. Но она лишь берёт стакан и мысленно подгоняет себя побыстрее отсюда убраться. Минджи ничего не говорит, когда она уходит.