три листика мяты

      Каторга.       Каторга-каторга-каторга.       Джисон заслужил ли это, понимал ли за какие именно грехи он перерабатывал каждый день, возвращаясь домой к двенадцати и приходя обратно к девяти. Каждый день, кроме единственного воскресенья, в которое он не мог заснуть без фантомных ощущений клавиш на пальцах. Заснуть без стада мыслей о будущих делах, планах, заметках, встречах, презентациях, отчётах.       Новая, блять, компания.       Он её нахуй вертел на своем огромном альфьем хую.       Каторга это же за преступление. Каторга же за страшное и то, что в приличном обществе осуждается не только косыми взглядами, но и громкими возгласами — проваливай, ужасен, не достоин ходить по земле.       Разве Джисон что-то сделал для этого?       Нет. Он всего лишь человек, не знающий год назад куда себя пристроить с его-то образованием менеджера, сука, и парой лет опыта в каких-то там захлюпанных отделах информационных технологий, в которые пошёл, потому что, ну типа, — в компьютерах шарит.       Там симс установить за часик, найти человека по лодыжке с фотки десятилетней давности и ну всякое там, клац-клац, программки-хуямки, цифры нолики-ролики-колики.       Джисон хотел бы спиться.       Потратить всю жизнь на ахуй от запредельного количества алкоголя в крови, но он, блять, не любит вкус ни соджу, ни вина, ни чего покрепче. Зато энергетики его всё. Сынмин бьёт его тапками, когда приносит домашнюю еду в его единственное воскресенье, видя все эти банки в мусорном пакете. (Раньше это всё было около кровати, на столе, даже в туалете, Сынмин приучил его как котёнка, доносить до мусорного ведра).       И вот ему двадцать шесть. Он на закате своих сил и выдержки. Нервы трещат и молят о пощаде.       А Джисон вот продолжает ходить на эту каторгу, которая называется работой.       Офис. Рутина. Заебало.       Рутина. Офис. Стабильно.       Не рыпнуться в сторону, он погряз в этом болоте и выход из этого адового режима пугает. Ведь может не всё так и плохо? Коллектив имеется. И имеется хороший. Джисон чувствует единение с коллегами. Они притащили в офис отпариватель, потому что с утра выбирают поспать, а не погладить вещи. А начальство любит их опрятными. Лучше бы любило баловать их премиями.       У них тут свой собственный мир. И в маленьких украденных перерывах они надевают мягкие тапочки под столом, чтобы ноги отдохнули от тесных туфель.       У Джисона здесь плед, подушка, любимая кружка с фразой — работа хуйня.       На испанском.       А еще у Джисона здесь есть симпатичный коллега. Зовут — Ли Минхо. Он такой же заебанный, как и он.       Минхо ходит хмурый, с синяками под глазами и постоянно цокающий на замечания директора. Конечно, когда тот выходит из кабинета.       Минхо сидит на другом ряду. Правее. Джисону не очень удобно на него смотреть. Не то чтобы у него было желание, но даже уставшим и мрачным этот красивый хуеплетыш выглядит как бог.       — Твоё какао.       Джисон приносит ему какао.       — Твой чай.       Минхо приносит ему чай.       Некоторый коллежий обмен любезным спасением. Это приятно. Они правда все тут сблизились за этот год. Всё же проводить столько времени обязывает к хотя бы нейтральным отношениям, иначе так реально можно ебнуться.       Может, они уже?       Кхм, есть ещё одна проблема. Гормоны. Он альфа вообще-то. Хотя и что с того, будь он омегой, то что, было бы лучше? Может и хуже.       Потому что Минхо тоже альфа. И Джисон бы на него тёк не только слюнями. И опять же что ему мешает и сейчас? Вот именно — ничего. Поэтому Джисон пару тройку раз передёргивал с мыслями о симпатичном коллеге.       — Твоё какао.       Джисон покупает отдельно маленькие маршмеллоу и кладёт по настроению Минхо. Если у того незаправлена рубашка, две морщинки от хмурых бровей и густой запах влажного тумана вокруг, — то нужно штук десять.       Если Минхо со стикером рыжего кота на щеке (Джисон знает, что тот бреется особенно аккуратно, когда не хочет на работу, поэтому такие скрывающие царапины пластыри-заплатки выдают в Минхо спешку), если здоровается, обращаясь к нему напрямую — Джисон-щи, — и если он встаёт как минимум два раза для похода в туалет до обеда (обычно забывает и Джисон наблюдает картину, когда счёт идет на секунды), то тогда достаточно двух зефирок и записки — выживи и сегодня.       — Твой чай.       У Минхо в самом дальнем углу морозилки за пельменями (откуда они там нахуй?) за покрытой льдом упаковкой нарезанных овощей, спрятан мешочек мяты. Джисон её любит. И об этом знают.       Знают и о том, что он не любит пить кипяток, поэтому зелёный чай всегда наполовину разбавлен.       Минхо запомнил его шипение и — пашмотри, шильно яжык крашный?       Обжёгся, забыв, что налил только-только вскипевшую воду. Ну ничего, Минхо тогда внимательно осмотрел его язык, заглянул в рот и сказал, что да, крашный.       Строго три листика мяты.       Потому что Минхо любит постоянность. Минхо любит запоминать.       И Джисон от этого необразно тает себе в кулак одиноким единственным воскресеньем. Джисон от этого несмешно краснеет, вспоминая, как ехал с ним вплотную в лифте и дышал утренним холодным туманом. Запахом инея и замороженной травы.       Джисон может и хотел быть с Минхо. Сказать, что чувствует, поговорить о том о сём, попробовать предложить встречаться???       Даже почти сорвался пару месяцев назад! Но передумал. Потому что сейчас у Джисона — работа. И он не хочет быть наполовину.       Хотя даже на сотую долю он бы сейчас не смог.       Это неправильно.       Отношения тоже работа.       И Джисон её не потянет.       Поэтому остаются только три листика мяты, маршмеллоу в какао и его запах начавшей залёживаться в грязи листвы.       Он устал.       Ведь это всё каторга-каторга-каторга.       И запах бодрящего густого тумана мешает ему. Мешает то, что он покупает стикеры-пластыри для царапин на мягких щеках. Мешает быть зависимым от трёх блядских листиков мяты.       Мешает, всё это отвратительно мешает.       — Поебёмся?       Джисон устал, поймите. Он заснул за столом, его накрыли пледом и оставили рядом записку — живи. С кривым рисунком кролика. И этот человек принёс ему чай, сказав, что тот ещё горячий, ведь думал, что он успеет остынуть, пока Джисон спит. А он, видите как, проснулся раньше.       — В воскресенье, давай.       Минхо тоже устал.       Минхо пришёл к нему в воскресенье с презервативами, смазкой и не самой гладкой жопой. Джисон не рассматривал, Минхо рассказал сам, заваливаясь в кровать.       Господи, они так сильно устали.       У Джисона бардак, но проветренная комната с октябрьской прохладой внутри. У Джисона одежда не в шкафу, а на всех возможных поверхностях. Из еды — приготовленные и аккуратные контейнеры Сынмина, которые они умяли за обе щёки в считанные секунды, потому что нормальной пищи не едят. Нет времени.       А после еды хочется спать.       И они пошли спать.       Поебаться не вышло.       Они опоздали, потому что лежать с кем-то тёплым в обнимку было приятно. Сонно. Джисону было хорошо, и он ещё раз подумал о том, чтобы рассказать о своих чувствах.       Однако в понедельник в 9:30 утра рабочие дела навалились на плечи, суматоха подняла на миг забытые тревоги. И вот он снова сидит скрюченный на рабочем кресле, вжимает пальцами глаза, потому что те от сухости режет. И пьёт заваренный чай из кружки с надписью — работа хуйня.       Минхо пришёл к нему в воскресенье. Презики и смазка с прошлого раза лежат в прикроватной тумбочке. О них они не вспомнили. Потому что в этот раз был притащен пылесос, швабра, ядрёное моющее средство, перчатки и ведро.       — В следующее, едем ко мне.       Джисон ничего не понял. Ни то, как он постирал всю одежду, развесил и даже что-то погладил. Помыл полки и выбросил мусор. Ни то, как он начал целовать Минхо.       Это было... Это — было. Что ещё он может сказать.       Джисон мало что понимал в тот момент, когда Минхо весь горел довольством от проделанной работы и хвастался ему чистейшей ванной. Мало понимал, но ему было и не нужно. Всё же так очевидно.       Он просто влюблён.       И он просто его — поцеловал.       Их запахи смешались в дождливую осень.       В мокрую землю, траву. В пробирающую до самых лёгких туманность. Зеркало запотело от опавшей листвы и влажной коры деревьев.       Джисон дышал морозом, прожигая своё сердце.       Хотя бы сейчас он будет не наполовину. И не на сотую долю. Он будет в это свободное воскресенье — всем. Может всего на пару минут, но будет.       Это честно.       Потому что Минхо целует его так же рьяно, как и он. Сминает губы, прикусывает и лижет. Минхо совершенно не хотел отрываться, но Джисон прервал их, потому что испугался.       — Ванна аж блестит. Отличная работа, Минхо-щи, — имя прозвучало тише. Сорвалось на придыхание и надежду.       Потому что Джисон необразно течёт своими фантазиями о нормальной жизни с равным количеством работы и отношений. Потому что он несмешно краснеет от воспоминаний о мягких губах. Но может ли он так просто всё бросить ради этого? Без него всем будет тяжело, да.       Так нельзя.       Надо ещё немного поработать.       Надо бы осилить ещё одну неделю, а потом ещё. Надо бы, хотя бы ради его единственного уже неодинокого воскресенья. Потому что в следующий раз они убрались у Минхо, потом у него, и снова у Минхо. Спустя месяц они наконец вспомнили, как должны выглядеть их квартиры.       И в следующее воскресенье они отмечали это.       Джисон сидел на его коленях, тёрся, пока его целовали влагой тумана и слизывали запах кленовых листьев с шеи.       Каторга.       Каторга-каторга-каторга.       Потому что всё повторяется рутиной.       И в ней Джисону стоит лишь оступиться на крохотный шаг, и он знает, что никогда не найдётся.       Тащить на себе чувства грузным осколком крепкого камня — пиздец.       Терзать себя его самым острым углом и плакать от того, что не отвязаться — сущий кошмар.       — Твой чай.       Его, блять, чай.       И в нём ровно три листика мяты.       — Твой чай.       Его. Чай.       И три. Листика. Мяты.       — Твой-       — Спасибо, Минхо-щи.       Его чай пахнет чабрецом и лимоном.       В его чае — ровно три листика мяты.       Их рутина стала душить его поцелуями в когда-то одинокое воскресенье. Травить изнутри страхом того, что за этой рутиной у них ничего не стоит. Это всё просто, как зелёный чай. Постоянно, как количество блядской травы в нём.       — Минхо-я, тебя всё устраивает?       Джисон лежал у него на коленях в своём когда-то таком пустом доме, хламом в котором он пытался это заглушить. Его волосы пропускали через сухие пальцы, почёсывали и, на фоне до его вопроса, рассказывали о красоте снега за окном.       — Что именно? — Минхо продолжил своё незамысловатое исследование слегка кудрявившихся волос.       — Ну... мы?       — Да, устраивает, — и не дав Джисону переварить первую порцию ошеломляющих слов, Минхо договаривает, — я с моим любимым человеком, у него дома в единственный выходной, нацеловавший его вдоволь. Джисон-и, мне большего и не надо.       И когда только он стал для него любимым человеком?       Когда Джисон это проглядел? В их рутине разве было время для взаимности?       Или чего он ждал, когда в который раз лез в ставшие родными объятия.       Чего он, блять, ждал.       Если их жизни давно перестали существовать раздельно, смешиваясь в общий быт и влечение.       Работа. Работа. Минхо.       Работа. Минхо. Минхо.       Минхо. Минхо. Минхо.       — А тебя?       — Меня, да, — Джисон переворачивается на спину и смотрит снизу на Минхо. На раньше просто симпатичного коллегу. А сейчас это не просто. Думает. Устраивает ли его. Он же хотел быть с Минхо хотя бы наполовину, а тут выходит лишь одно воскресенье и крохи в течение шести дней. Будет ли Джисон доволен этим. А Минхо?       А Минхо только что сказал, что да.       — Да. Меня тоже устраивает.       Джисон переворачивается лицом на другой бок, чтобы дышать ему в живот. Закрывает глаза и про себя улыбается возобновившимся касаниям.       Отношения тоже работа.       И Джисон, кажется, может её потянуть.       Потому что нет никаких сковывающих контрактов, границ и жёстких условий. Обязанностей, дэдлайнов, будильника в шесть утра. У отношений нет зарплаты, премий и строгого начальника.       У отношений есть лишь вы одни.       И вы вольны решать, какими будете друг с другом. Сколько и как.       Джисон думал, что не сможет даже наполовину.       Но для Минхо это стало — всем.       Их воскресенья и украденные рабочие минуты.       Каторга перестала быть таковой. То ли дело в том, что наконец на работе появились новые сотрудники и нагрузка когда-то только появившейся компании постепенно исчерпывала себя и приобретала более тихий ритм. То ли в том, что наконец Джисон разобрался в чувствах.       Озвучил их и принял.       — Ну что, в этот раз ко мне? — Минхо принёс чай, наклонился и уставше от нагруженного делами дня прошептал за ухо.       — Ага.       Минхо любит постоянность. И Джисона.       Любит запоминать.       И то, что Джисон любит его шепчущий за ухо голос.       И ровно три листика мяты.