Любовь без памяти

Чанбин любил Чана всего, без остатка. Его выжженные, многократно окрашенные сухие волосы, что он убирал в хвостики и закалывал ободком во время работы; его чистые шоколадные глаза, в которых можно было утонуть и потерять себя всего без остатка; острые колени, что переливались синяками при солнечном свете на очередном концерте под открытым небом. Любил каждый сухожилий на запястье, венистые руки, которые так правильно обхватывали браслеты, подаренные Чанбином; яркую улыбку, что пробивала на дрожь и колола сердце. Любил вот так сидеть поздно ночью в своей квартире и перебирать отчеты, когда любовь всей его жизни сидела рядом в наушниках и переставляла дорожки в своем макбуке, нахмурив густые брови. Бокал вина одиноко стоял рядом, поскуливая, потому что нет, Чан не пьет, когда работает. Он вообще пьет редко, настолько редко, что можно по пальцам пересчитать дни в году, когда его рука касается стакана с алкоголем, — если не учитывать тех дней, когда он разливает своему уставшему парню коньяк. Чанбин вообще уставал много. Они работали совершенно в разных сферах. Когда-то, построив свой бизнес по всей Австралии, он перебрался сюда, в Сеул, решая проблемы и задачи онлайн по мере их поступления. Его компания была огромной, и уследить за всем было невозможно, поэтому Чанбин работал посредственно с руководителями и директорами своих организаций. Но иногда приходилось углубляться в мелкие проблемы и проекты, как сейчас. По его мнению, несколько точек чистой прибылью уходили в минус, и надо было их закрывать. Сделать это не легко и не быстро, а прежде чем отрубать их от основной сети, нужно все рассчитать. И вот он, отправив пару часов назад спать своего главного бухгалтера, сидит на кухне и перебирает цифры, от которых калькулятор на телефоне уже жалобно визжит и ахуевает. Голова тоже уже ахуевала, если честно, но Чанбин такой человек: пока не доделает, от себя не отстанет. Чан был таким же. Именно поэтому в два ночи сидел в своей серой худи и сопел под нос, уткнувшись в яркий экран. Он тоже приехал из Австралии. Маленький мальчик с большими мечтами, которыми перед ним помахали, а потом убрали в дальний ящик стола в маминой тумбочке. Чан не сдавался. Сама мысль об этом была тревожно противной, и он был прав. Собрал свою группу из семи человек, стал лидером, протащил на своих плечах их через ад, глядя в небо на один пробивающийся лучик сквозь небо, полное туч. Чанбин до сих пор считает, что его ребята выбрались потому, что их лидер и был тем самым лучиком. Лидером самой популярной группы их поколения, человеком, объездившим весь мир, давая концерты и занимаясь делом, от которого действительно кайфовал, хоть и безумно уставал. Человеком, встретившим любовь в аэропорту своего города. Чанбин хихикнул, вспоминая историю их знакомства. Случайно ткнувший его локтем в живот Чан и разъяренный Чанбин после очередного проеба своих сотрудников. Стабильно раз в два месяца он летал в главный офис и лично проверял документы поставки и рабочих. Более мелкие точки он контролировал раз в полгода, но тем доставалось не меньше. Было смешно сидеть рядом с красным Чаном в бизнес-классе на соседнем месте. Парень называл это судьбой, Чанбин — нелепой случайностью, которая подарила его пыльному сердцу тряпку с ароматом шоколада. Чан пах шоколадом тогда и до сих пор. Это его любимый парфюм, которому мужчина не смел изменять с девятнадцати лет. Запах был трепкий, жесткий и сводил Чанбина с ума. Он был готов зарыться носом в чужую шею и провести там всю оставшуюся жизнь, не отрываясь. Дыша родным человеком, он забывал обо всем. Родным стал не только он, но и его группа, семья, с которой он провел свою молодость и всю жизнь. Они познакомились странно. Вообще не так, как ожидал Чанбин. Это был звонок в дверь в три утра, когда мужчина с очередным бокалом вина подписывал и перечитывал договора, взвешивая цены и выгодные контракты. Он хотел, чтобы это был столик возле моря под открытым небом с гирляндами, а не его квартира, встретившая толпу мужчин холодом, кипой бумаг, разбросанных в главном зале, и уставшим Чанбином в старом халате, не сомкнувшим за те сутки ни один глаз. Аренда их квартиры закончилась, а хозяйка, прилетевшая в город поздно ночью, выставила всех за дверь в следующий час после приезда. Чанбин пустил всех, извинился за бардак и раздал ключи от трех спален на втором этаже. Они быстро представились, неловко пожали руки и разбрелись в течение пятнадцати минут. Чан еще успел сходить в душ и после утянуть мужчину в пару крепких и липких поцелуев, а потом и вовсе спать. В общем, ночь выдалась чудесной и потрясной для всех парней. Утром они позавтракали в тишине и уже днем разбрелись по гостиницам, пока менеджер не уладит вопрос с жильем. Чан, конечно, предложил более-менее нормально познакомиться и собрал всех в тот же вечер на ужин в местной забегаловке. Сейчас Чанбин думает, что это было лучшее знакомство: искреннее, пусть немного уставшее, зато без масок и вежливых улыбок. Они были домашними, громкими, вопящими, и он быстро втянулся. Его полюбили все. Он хоть и был предпринимателем, но большую часть своей жизни посвящал творчеству, даже имея свою отдельную комнату для холстов и глины. И парни это оценили. Хёнджин восхищался его картинами и статуэтками, сделанными вручную. Минхо и Феликс были без ума от человека в компании, который разбирался в танцах ничуть не хуже, чем они сами, пусть и он имел ответвление в брейк-данс. Разошлись все довольные, пьяные и счастливые, задарившие Чанбина комплиментами и угрожая Чану, что соберутся и коллективно отпиздят, если он посмеет обидеть такую лапочку. Чан тогда только фыркнул и бурчал, что кто кого обидит еще. Мужчина улыбнулся. Он и правда был вежливым, умным и веселым человеком, чей кругозор колебался от шуток ниже пояса до стихов из классики, которая, перечитанная миллионы раз, пылилась на полках в квартире. Несмотря на свою жизнь, Чанбин прошел безумно много для своих тридцати двух лет. По пальцам не пересчитать, сколько раз он падал на дно и карабкался по скользкой стене без малейшего шанса за что-то зацепиться. Его жизнь была сплошным испытанием. В двенадцать его избил отец, вернувшийся пьяный со смены. Мать была женщиной, для которой сохранить брак было важнее, чем спасти сына и его психику. В тринадцать он хотел вскрыться, когда понял, что ему нравятся мальчики. В пятнадцать уже свалил из дома к парню, который периодически поколачивал и тушил сигареты на ладонях. В шестнадцать он добился дееспособности и на скромные заработанные открыл первую точку. В восемнадцать уже смылся из города, взявшись за онлайн-управление и логистику. Он официально считал себя сиротой и не общался ни с одним из родителей с тех самых пор, зато совершеннолетнего брата забрал к себе в столицу и оплачивал высшее вместе с квартирой, чтобы он думал только об оценках и о том, как грамотнее пропить молодость и деньги старшего брата. Так что да, характер это определенно закалило, правда иногда он кроился и стопорился не в тех местах. В начале отношений Чан работал много и по ночам. Гревшего широкую постель до утра Чанбина это не устраивало вообще никак. Это раздражало его до мозга костей, настолько, что зубы хрустели от напряжения. В одну из таких ночей Чан, который словил уже два предупреждения до, чуть не словил телефоном в голову. Вставший за стаканом воды Чанбин обнаружил мятую простыню и холодную подушку. Телефон чуть не треснул от силы, с которой он набирал цифры чужого номера. Три гудка раздались тяжелым эхом в голове и злостным сжиманием пальцев на другом конце провода. — Алло, Чан? Быстро нахуй собирай манатки и выходи нахрен оттуда, а то клянусь, я устрою тебе разнос прям в компании возле КПП. И в рот я шатал, что это твоя работа. У тебя всего пять минут. И друзей своих захвати. Раскидаю их по домам. Чанбин сбросил, не дождавшись ответа. Натянул худи и вылетел в подъезд. Машина летела, движок под капотом ревел как мразь. Он тормознул возле входа, и салон встретил продюсеров звенящей тишиной и теплом. Ему было абсолютно неважно, что скажут коллеги его мужа или что он скажет им после. Руль скрипел под ладонями, когда машина остановилась у общаги, и рука с переднего сидения потянулась к ручке. — Сиди, — рыкнул Чанбин, не отрывая взгляд от лобового. Домой ехали молча. А уже в прихожей он скинул рюкзак и сел на кухне, уронив голову на стол. — Чан, блять. Ну мы же взрослые люди. Ты издеваешься надо мной, что ли?  — Вот именно, любовь моя. Я взрослый человек. И у меня работа, — прошипел Чан, усевшись на соседний стул с чашкой заваренного на скорую руку кофе. Раздражение плыло по лицам обоих, сковывая мышцы.  — Да? А у меня, между прочим, сердце больное, радость моя. Я за тебя переживаю и повторял это много раз, а ты как ребенок непоседливый. Ну я же не со зла, Чан~а. Зачем ты меня обманываешь?  — Ты буквально запрещаешь мне работать! — зарычал Чан, хлопнув кружкой об стол.  — Я тебе щас еще и говорить запрещаю, — он встал и впился крепким поцелуем в чужие губы. Ну, в общем, интересная была история. Чан извинился потом, конечно, обещал работать из дома и обещание вроде сдержал. Сидел сейчас на кухне, такой домашний и безумно плюшевый. Хотелось поцеловать его, впиться в нос зубами и не отпускать никогда. — Чан?  — М? — Парень стянул наушники на шею, не отрываясь от экрана.  — Ты выйдешь за меня?  — Щас только аранжировку доделаю и поедем брачный контракт составлять. Ну а вдруг ты песни мои украдешь. Чанбин хохочет и понимает, что обожает его безумно сильно, до дрожащего сердца. — Ты серьезно, Со Чанбин? Кто так делает предложение? И вообще, спрячь эту идею подальше, потому что ты будешь моей женой, я буду твоим мужем. Предложение делаю я. Чанбин рассмеялся сильнее, и сердце тоже забилось сильнее. Он перекинул ногу через чужие бедра и впился губами в чужие, утаскивая в нескончаемый поцелуй.