Корни.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Гоголь раз за разом выводил в тетради ручкой точки. Кто-то говорил ему, что это должно помочь успокоиться в случае чего. "Лучше портить листок бумаги, а не свои запястья", – эта фраза смогла надолго поселиться в голове. Гоголь не до конца понимал её смысл и зачем она вообще была сказана. Почему кого-то так заботит целостность его рук? Гоголю было сложно даже предположить. В картине мира Гоголя это было чем-то абсолютно обычным и приемлемым – оставлять увечья на своём теле и вне его. Он как-то даже не задумывался, что такое поведение может быть чем-то неправильным или не повсеместным. Он думал, что это как с приёмами пищи: делают безусловно все, но не показывает никто, ведь в обществе это может быть не очень прилично. Гоголь так удивился, когда кто-то показал ему чьи-то полностью целые запястья, плечи и, по просьбе, бёдра. Ни одной ранки или шрама не было. Странно даже как-то. Вокруг шумно. Неразборчивые звуки доносились будто отовсюду. Похоже на щебетание. Гоголь поднял голову и огляделся. И правда, он сидел в окружении попугайчиков. Красные, синие, зелёные. Они чирикали, барахтались, пытались повторять его обычные фразы: "Кто я?", "Что?", "Что происходит?", "Какого я цвета?". Их был целый ворох – за каждой партой не менее трёх, а то и двадцати восьми штук. Гоголь не знал правда, почему он так решил. Наверное ему просто нравятся эти числа.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Время так быстро летело. Гоголь и не заметил, как дни начали друг друга сменять. Потом недели, месяцы. А когда дошли до годов, то вдруг послышался звонок. Когда Гоголь оторвался от тетради, в кабинете уже ничего не осталось. Разве что тёмная слизь на полу свидетельствовала о том, что раньше тут было что-то кроме него. Собрав вещи и убрав с глаз оставшиеся куски тетради, Гоголь вышел в коридор. Там его встретил кто-то. Как обычно это было просто чёрное пятно. – Коль, привет. Мы сегодня не говорили вроде, да? Я просто хотел спросить, ты себя как чувствуешь? – Тепло. Спасибо. – Ох, окей. Хорошо, что не холодно. Ха-ха.. – Кто-то пару дней помолчал. – Тогда я пойду, не буду мешать. Давай, удачи. Ещё после школы увидимся обязательно! Плечо вдруг пронзило болью. Кто-то растворился в воде, а по щекам тут же полились слёзы. Гоголь бы наверное даже внимание на это не обратил, если бы глаза и щёки не начали бы зудеть. Неприятно. Гоголь всегда начинал плакать, если ему было настолько больно. Ему не нравилась боль. Но спустя секунду всё прошло. Гоголь пошёл вперёд. На полу что-то лежало. Гоголь присел на корточки и стал тыкать в это пальцем. "Чем-то" в этот раз оказалось тело, похожее на то, что Гоголь последний раз видел в стекле. Глазницы пустые, волосы обстриженные, на месте щёк – дырки, ведущие сразу в ротовую полость. Тело выглядело сгнившим, да и пахло соответствующе. Одежда совсем оборвалась, оголяя плоть и, местами, даже скелет. Одной руки недоставало, а из грудной клетки торчал гвоздь, или может быть это был меч. В уцелевшей руке, если точнее в запястье, было что-то непонятное, но на вид очень острое. Гоголю было приятно видеть, что тело чувствует себя хорошо. Влаги из глаз не идёт. Это здорово. Пришлось идти дальше, в другой кабинет. Гоголь сел за парту, разложил тетрадку и ручки. Шум на пару мгновений вернулся к нему, снова щебет, но потом он сразу же пропал. Гоголь успел только моргнуть, но рядом уже ничего не было. Значит пора уходить. Лестница. Гоголь очень не любил лестницы. Он почти что ненавидел их. Он бы сейчас ударил лестницу, но он не хочет, чтобы у него снова болела голова. От воспоминаний об этом, Гоголь обижено начал разминать предплечья. Лестницы просто постоянно делали ему больно, Гоголь даже не понимал как. То они резко пропадают, то становятся длиннее, чем минуту назад в другом месте, то и вовсе просто переносят Гоголя сразу же вниз, заставляя его всего болеть. Как бы Гоголь ни старался, будет ему больно или нет – это уже воля конкретного случая. Гоголь уже не хотел пользоваться лестницей. И ручки в руке не было, даже той, которая пишет. Точки рисовать не получится. Значит придётся снова ножик брать. Гоголь отступил немного, чтобы случайно не помешать проходящим мимо проходящим пандочкам. Нож уже был в руке, хотя Гоголь даже не помнил, чтобы его брал. И панды пропали. И он почему-то был уже внизу. Но его это не сильно беспокоило, потому что из глаз начали вытекать слёзы. Нож, а если точнее, его острие стало касаться запястья, оставляя за собой красные полоски. Из них начало литься что-то жёлтое, похожее гной. Всё как и раньше.

– – – – – – – – – – – – – – – – –

Когда рука стала похожа на ткань, Гоголь положил нож в карман и направился в сторону выхода из школы. Обувь, голуби, любимая кофта, заветные двери, а за ними тут же кто-то. Гоголь был очень рад видеть его, но нож почему-то всё равно захотелось воткнуть себе в горло. – Коля, я тебя заждался уже. Ты чего так долго? – Лестница. – Лестница? А что с ней? Ты упал снова? – Кто-то был обеспокоен. – Я не помню. – Тогда покажи руки. Гоголь показал, даже не думал особо перед этим. Кто-то начал всеми возможными способами извиваться и зачем-то съел руки Гоголя. Снова больно, но теперь слёзы не шли – видимо бутылочка с водой закончилась. – Коля, ну я же тебя просил. Зачем же ты так с собой? Жарко. И тесно. Кто-то решил съесть Гоголя целиком. В желудке было немного влажно, но намного меньше, чем Гоголь мог себе представить. Когда он был последний раз в своём желудке, то вылез оттуда весь мокрый. – Коля, я с тобой говорю. Просыпайся уже. Пожалуйста. – Я не сплю. – Тогда на вопрос отвечай. – Что? – Зачем ты руки себе режешь? – У меня ручки не было. – И это всё? Тогда скажи, что больше не будешь. И держи ручку при себе, всегда. – Горячо. Спасибо. – Я серьёзно, Коль... Ладно. Хорошо. Иди домой. Завтра я буду тщательнее за тобой следить, раз ты сам обещания не держишь. А сейчас мне уже самому бежать надо, у меня тренировка вот-вот начнётся. Крепись, Коль, удачи. Кто-то выплюнул Гоголя, оставив ему странное ощущение на щеке, а потом моментально исчез. Гоголь недоумевал, потрогал лоб, но потом просто чихнул и взял курс домой. Лживое небо было переполнено беспокойными мыслями. Они переливались разными цветами, потому что не могли найти свою настоящую, или хотя бы любимую, форму. К сожалению, Гоголь не понимал язык, на котором эти мысли звучали. Значит там были именно его мысли, просто немного другие. Сегодня дорога снова изменилась. Поворот направо, прямо, поворот на лево, зебра, сбитая машиной, ещё один поворот налево. Потом считать и сверять повороты надоело. Гоголь чувствовал себя рыбкой. Или может он ей и был всё это время? Вокруг него столько воды кипишится, а он сам как будто начал плыть. Так приятно, свободно. Ноги не держат. Гоголь упал. Они перестали держать слишком сильно. Захотелось остаться лежать на земле, но Гоголю не терпелось поскорее вернуться к своему любимому месту, даже если всего на чуть-чуть пораньше. Подъездная дверь. Много пищания, из-за которого Гоголя чуть не вырвало. И снова лестница. В этот раз времени как будто осталось так мало, почти нисколько, так что нож остался в кармане нетронутым. Первый шаг, второй, третий, четвёртый, пятый, седьмой, восьмой. А девятого не случилось, или скорее он случился только на половину. Потом ступенька вдруг исчезла, и Гоголь упал. Но он всё-таки как-то оказался наверху, а не внизу. Может лестницы не так плохи, как кажутся? Эта лестница ему даже помогла. Обязательно надо будет её поблагодарить – Гоголь поблагодарил. Спустя ещё пару лестниц, Гоголь оказался дома. Гнилой запах тут же врезался в нос, мёртвые стены до сих пор не вернулись к жизни, жаль. Гоголь ведь ещё помнил, как этот дом дышал, как весело, пусть и сложно, тут было ходить. Это так радовало его когда-то. Гоголь тогда совсем не плакал. Перед Гоголем появилась кто-то, но, не сказав ни слова, она быстро ушла в другую комнату. После неё запах у входа стал казаться вовсе невыносимым. Гоголь пошёл к себе. Самая приятная комната дома. Просто кровать и ничего лишнего. Не считая правда цветы на полу, но их можно и потерпеть. Гоголь начал тонуть в матрасе. Буквально. Лёгкие не могли никак получить нужное количество кислорода. Грудная клетка жутко болела. Держать глаза открытыми – нестерпимая ноша. Гоголь раньше не думал, что умрёт. Только в эту секунду такая мысль мелькнула. Но выбраться всё-таки как-то вышло. Тяжело. Всё тело тяжёлое, как ватное. На потолке были такие красивые узоры из корней цветов с вышнего этажа. Гоголь был бы не против так хоть всю вечность провести, просто разглядывая все их переплетения, узелки и новые цветы, что они собой образовывали. Там он видел себя, хоть где-то это было. И это было необъяснимо волшебно, чудесно, это захватывало дух. Гоголь просто ни разу себя не видел, он ещё не придумал какого-то способа для этого, но корни ему немного помогли. У Гоголя оказывается были и руки, и ноги, даже голова. Не верилось, но это точно была правда, корни ведь не будут врать, да? Но к сожалению, у Гоголя было всего несколько секунд, для любований своими любимыми видами. – Подъём. Тебе пора в школу.