Запятнанные потусторонним

      — Если мы были друзьями, то у нас должны быть совместные фотки! — выпаливает Момо, когда балаган из увещеваний одних и обвинений в привирании других становится слишком шумным.       Срабатывает. Они замолкают разом. Окарун выпрямляется. Айра его отпускает и почти растерянно переводит взгляд на Дзидзи. Саката, однако, рукав свой жевать не перестаёт — он тоже считает, что у друзей должно быть много-много фотографий.       — Мы… — подаёт голос Айра. — Не то чтобы у нас было время на такое.       — Да, — подхватывает Дзидзи. — Когда мы вместе находимся — главное, что происходит в моменте.       — Бздуны вы какие-то, — скрещивает руки на груди Момо и повторяет: — Совместные фотографии у нас должны быть. Хотя бы одно несчастное селфи. Как у обычных друзей.       Дзидзи, Айра и Окарун переглядываются снова, их будто отсекает от Сакаты, Момо и остального мира в пузырь, чья оболочка окрашивается в цвета сожалений, печали и чуть-чуть-чуть стыда. Раньше между ними секретов не было, а сейчас — целая жизнь, и вспоминают они об этом в такой момент. Очевидный, понятный интуитивно для них троих и забытый ею.       Они школьники. Они гуляют, смеются и учат уроки. Общаются между собой не только о потустороннем — о всяком: о хобби, о планах, о слухах, плодят их же своими обсуждениями, отмахиваются от проблем взрослой жизни и почти в панике убегают от будущего подальше. Дзидзи прав: главное быть в моменте. Мирные моменты редки. Ещё реже получается собраться всей-всей компанией для простого досуга. А когда получается — каким-то внутренним чутьём они понимают, что через минуту вторгнутся пришельцы, обиженный дух выйдет на их след или главный, пока неизвестный противник пошлёт своего миньона.       Они как-то пробовали фоткаться после битвы, потому что были рядом, уверенные: два врага за раз не нападут. Момо тогда ещё сказала: «по отдельности я вас фотографировала, а вместе нет, непорядок!»       «Папарацци», — пошутили они.       «Для воспоминаний», — буркнула она, не открывавшая ни разу альбом с названием «мояшки», куда отсортировывала снимки. Было самое время. Но для начала — селфи вместе.       Вот и сделали общую фотографию.       Ужаснулись.       Попросили удалить. Из удалённого тоже.       Момо успокаивала, говорила, мол, на других же всё ок, но стоило начать их листать — к ужасу прилепилась подавленность.       На фотографиях они гуляют, смеются, учатся, дурака валяют, позируют для выступлений, поддерживают — и на всех видна грязь, перекрывающая человечность. Вместо карих глаз — жёлто-красная палитра, вместо расслабленных бровей — две хмурые чёрточки. Волосы выцветшие. Взгляд, выражающий желание отомстить. Или просто убить. Сверхъестественный блеск.       Они вспоминали дни, в которые были сделаны фото, и те переставали быть приятным воспоминанием. Призрачная грязь запятнала. Серостью, неживым неоном. В вечном напоминании — обычными они больше не являются. Момо тогда стёрла всё подчистую и долго-долго сидела, уставившись в стену, прижимая к груди телефон. Потустороннее она никогда не ненавидела так, как в тот день — потустороннее тогда отобрало у неё видимые куски памяти о драгоценных людях.       И теперь тоже.       Просто теперь она и об этом забыла.       — Момо, ну не всем же вести себя, как под копирку, — возмущается Айра. Зубастая маска самовольно давит на челюсть сильнее прежнего. Она своему ёкаю обычно благодарна, однако сейчас начинает задыхаться. Ни в зеркале, ни в камере Айра больше самой собой не отражается.       — Кому-то бы пошло, — огрызается Момо в привычно-непривычной манере и думает: «чего я так взъелась-то?»       — Девочки, успокойтесь, — просит Дзидзи, улыбаясь, и закрывает глаза. Кажется, чтобы дополнить улыбку, растянуть её. На деле — думая, что даже на собственной свадебной фотографии, в счастливейший день в жизни любого человека, он будет хмуриться безрадостностью Злого глаза. Это не вина ёкая, разумеется. В носу, правда, всё равно щиплет.       Окарун застывает на пару мгновений — его единственного это не беспокоит, он фотографироваться и до инцидента не любил. Его волнует другое. Кое-что более неочевидное. Раз призрачная грязь стала видна на фотографиях — значит, её слишком много внутри.       Саката поочерёдно на всех смотрит. В нём из потустороннего только чрезмерная уверенность и чуйка на подходящие для умных слов моменты. Он выпрямляется, поднимает подбородок кверху и прикладывает указательный, средний и безымянный пальцы к дужке очков.       — Фотографии — всего лишь иллюзия дружбы, — говорит он. — По-настоящему важно, что…       — Ой, твоего пафоса ещё не хватало! — злится Айра.       — Мудрость моя достигает лишь подготовленного ума, — парирует Саката, не меняя позы и не теряя уверенности. — Ежели мы не были бы друзьями — у нас было бы много времени на фотографии.       — «У нас»?       Айра продолжает беситься. Саката — думать, что его величие пришлось как никогда кстати. Дзидзи — разнимать. Момо — чувствовать, будто дрейфует посреди океана, наблюдая за жизнью на внезапно обитаемом острове, пока Окарун пытается неподобающее поведение друзей оправдать генетической дуростью подростков.       И они смеются, смеются, смеются, когда балаган переходит рамки разумного и начинает походить на абсурд. Шутят, цепляются друг за друга словами и в итоге теряют изначальное недовольство, от души смеются, как обычные школьники. Пытаются не думать об аккумулирующемся в них потустороннем. О потере частички нормальности. О вытекающей наружу призрачной грязи.       Сознательно стараются думать только о том, что лучшая дружба — не в телефоне застывшая, а живая, шумная, громкая, кровью текущая по сосудам разных людей, как по одной системе.       И невольно — что теперь обычная Момо — их, считай, сердце — всё слабее бьётся для них, запятнанных потусторонним.