Лев в пустыне

      Воздух над Арсуфом дрожал от зноя, смешанного с дымом и гарью. Крик тысяч голосов, лязг стали и предсмертные хрипения сливались в оглушительную симфонию битвы. Саладин, восседая на своем коне на возвышении, холодным взором полководца окидывал поле брани. Его лицо, обычно невозмутимое, было напряжено — яростная атака франков грозила смять его фланги.       Именно тогда его взгляд, скользнув по кромке сражения, наткнулся на него.       Это был вихрь в центре бури. Рыцарь на могучем боевом коне, закованный в сталь, но без шлема. Солнце Палестины, беспощадное к чужеземцам, будто само покорилось ему, превращая его волосы в сияющий золотой шлем. Они развевались на ветру, светясь неестественно ярко на фоне кровавой грязи и пыли. Он рубился с яростью демона, его длинный меч вздымался и падал, рассекая ряды лучших воинов Саладина.       Но не ярость поразила султана. Он прищурился, пытаясь разглядеть детали сквозь дымку зноя и пыли.       И тогда он увидел его лицо.       Резкие, словно высеченные из мрамора черты, залитые потом и гневом. А глаза... Саладин ожидал увидеть безумие битвы, свирепость варвара. Но вместо этого, даже на таком расстоянии, он увидел их цвет. Цвет холодной стали. Цвет северного моря, о котором он лишь читал в книгах. Серые, как зимнее небо над далекими франкскими землями, они горели ледяным огнем решимости.       Саладин замер, забыв на мгновение о какофонии битвы. В его уме, воспитанном на поэзии и науке, где ценились тонкость ума и благородство души, этот дикарь с был воплощением чего-то чужеродного, грубого, необузданного.       Как может существо, столь прекрасное, быть столь разрушительным? — пронеслась внезапная мысль.       Это была неземная, почти пугающая красота. Красота урагана, красота обнаженного клинка. В ней не было ни капли мягкости, лишь сила, отточенная до совершенства, как лезвие его меча.       — Смотрите, султан, — указал один из эмиров, стоявший рядом. — Это Львиное Сердце. Он сражается как шайтан.       Саладин медленно кивнул, не отрывая взгляда от золотоволосого короля.       «Ричард Львиное Сердце...» — мысленно сказал он. Да, лев. Но лев с глазами северного шторма и с лицом, достойным резца великого скульптора.       Он наблюдал, как Ричард, крича что-то своим рыцарям, разворачивает коня, и его профиль на мгновение четко вырисовался на фоне кровавого хаоса. Гордый, яростный, ослепительный.       В груди Саладина, привыкшей к расчету и политической целесообразности, шевельнулось непривычное чувство. Не просто уважение к достойному противнику. Нечто большее. Глубокое, тревожное восхищение перед этой чуждой ему, ослепительной красотой, рожденной для войны.       — Да, — тихо, больше для себя, чем для эмиров, проговорил Саладин. — Теперь я вижу льва. И шкура его действительно прекрасна.       Он вздохнул, и в его глазах смешались досада полководца, чей план рушится, и невольный восторг человека, увидевшего нечто, превосходящее всякое ожидание. Его противник оказался куда интереснее, чем он мог предположить.