Мгновения тишины

«Цель жизни — самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущность — вот для чего мы живем».

Оскар Уайльд. «Портрет Дориана Грея»

      В светлой голове роились темные мысли; въедались в уставший разум, как личинки в прогнившую плоть; изворачивались до чесотки. Тэхена утомляло быть собой. Извечные принципы, воспитанные за время взросления, мешали. Усложняли жизнь, подталкивая к осознанию, что Тэ никогда не выбирал простые пути. Хотел. Имел возможности. Нуждался в легкости. Однако никогда не мог сойти с извилистой, неровной тропы, уходящей далеко-далеко, куда-то, где Тэ надеялся, будет свободно и спокойно.       Старшая школа не принесла положительных переменных. Надежда, что жизнь как-то круто перевернется, не оправдалась. Не изменилось ровным счетом ничего. Тэхен стал лишь ближе к совершеннолетию, а где оно, там новые обязательства. У родителей с ним строго: закончит школу, поступит в университет, съедет, проблемы будет решать сам, деньги зарабатывать тоже. Помощь ждет на начальных этапах, а дальше крутись, как хочешь. А Тэхен не хотел никак.       И вроде был шанс сделать, как настаивал отец. Окончить экономический, заслужить место в небольшой компании и помогать с бизнесом, а там, глядишь, и унаследовать долю. Можно было и жить остаться в родном городе, в привычном панцире. Срастись намертво со знакомым, хоть и дискомфортным; потерять себя, раствориться, быть безликим, серым. И это было бы легко; это было бы стабильно, как у многих.       Но Тэхен не смел идти против внутреннего голоса. Тэхен хотел быть больше, чем тенью. Он хотел яркости, живости, хотел дышать полной грудью, улыбаться не вынужденно, а потому что счастлив до чертиков. И он находил отзвук трепещущего лишь в искусстве. Под ребрами шевелилось, когда он смотрел на картины, разглядывал мазки, искал скрытые смыслы. Трогало, когда видел скульптуры: такие изящные, красивые до невозможности. Тэхен хотел творить: вызывать в людях всплеск, тянуть к чувственному. Непонятый никем, он продолжал пытаться, но крошечных шагов к большой цели никогда не было достаточно. Тэхен увядал. Слишком много думал. Слишком много чувствовал.       В творчестве никогда не знаешь, повезет или нет. И разумом Тэ понимал, время и усилия — главные инструменты, но, боже, как страдало самоощущение. Другие талантливее. Другие больше стараются. Другие, другие, другие…       Тэхен чувствовал себя посредственностью. Отключался, словно нуждаясь в перезагрузке, подолгу просто пялясь в потолок в комнате. Бывало от слабости тошнило. Хотелось вскрыть черепную коробку, вытащить мозг и размозжить толстым томиком «Войны и мира» или «Отверженных».       В моменты, когда становилось невыносимо, Тэхен бежал от реальности подальше: в кокон, в забвение. У него выработался ритуал. Он включал в наушниках один из старых альбомов The Neighbourhood и шел в найденный пару лет назад небольшой сквер. Он никогда не видел там людей, словно место было исключительно его собственным, словно существовало только для Тэ. И мысль эта вселяла тепло и позабытое чувство исключительности.       Сквер встречал деревянной аркой, местами с подгнившими досками, частично покрытыми мхом. Мощенная камнем дорожка вела вглубь, между небрежными кустами, к небольшой площадке с лавочкой и статуей в центре. Здесь было место рефлексии, но не губительной. Здесь Тэхен приводил мысли в порядок, существуя в нужном себе ритме. Забывал о спешке, о людях, об ожиданиях. Тут был лишь он, The Neighbourhood и красавица неизвестного авторства. Утонченная, словно живая, она держала одну руку на талии, а другой тянулась к небу, к солнцу, к высокому. Постамент обвивал плющ, завладевал подолом платья и кружился вокруг девушки, обнимая ее, дополняя. И образ ее, с завязанными глазами, длинными волосами и кружевным платком, текущим вокруг головы и шеи, будто вот-вот спадет, настолько Тэхена успокаивал, волновал и влюблял, что возвращаться из маленького рая хотелось с каждым разом все меньше.       В сквере всегда дул легкий ветерок, и в дни, когда погода была отвратительной: до жути холодной или наоборот жаркой до липкости всего тела, — место ощущалось спасительно. Скверик был особенный, и Тэхена он бесконечно очаровывал.       Он сидел на лавочке и сегодня, глядя на прелестную статую, пока в наушниках продолжала играть Flawless. Прекрасная дева освещалась выглядывающим из-за серых облаков солнцем, периодически погружаясь во мрак, когда то пряталось на все более затяжные минуты. Скоро должен был начаться дождь, но Тэхен не переживал, что промокнет. Ему не хотелось уходить, и особенно желалось коснуться совершенного.       Обычно он не позволял себе вольностей. Искусство в личных представлениях было неприкосновенным, далеким, возвышенным. Но сейчас подсознательно влекло дотронуться, ощутить причастность, наполнить сердце.       Ветер растрепал его золотистые пряди, пробудил странное стремление подняться на ноги и подойти ближе к постаменту. Тэхен затаил дыхание. Ощущал прохладу, щекочущую тело, будто нечто эфемерное ласкало его, подначивало. И он повиновался, не смел отказать внутренним побуждениям.       Тэхен забрался на постамент, оказавшись на одном уровне с девушкой, вытесанной со столь тонким изяществом: так аккуратно, детально, почти любовно. Тэхен завидовал. Мечтал овладеть мастерством, запомниться талантливым.       Он сделал шаг, потупившись в нерешительности. Закончил играть плейлист, и мгновение тишины показалось громким и тревожным, заставив бедное сердце биться быстрее. Тэхен протянул руку. Одними кончиками пальцев коснулся холодной ладони, ведя к запястью. Он не заметил, что перестал дышать. Не заметил, как портилась погода, окуная скверик в темное и гнетущее. Кривые ветки деревьев тянулись в центр, к статуе. Кустарники подрагивали от ветра, а плющ, казалось, двигался вокруг, затягиваясь, как петля, обвивая бетонную фигуру. Тэхен видел лишь идеальное творение, к которому теперь чувствовал еще больше причастности. Он коснулся смелее, имитируя взятие за руку. Его теплые пальцы вплелись в мертвые. Вторая ладонь коснулась щеки, большим пальцем обрисовав черты. О, как бы он хотел увидеть глаза за повязкой. Узнать, кем была муза человека, решившего навсегда запечатлеть ее в камне. Образ ли она, мираж или реальна, как он, родители и сам творец?       Здесь, в его сквере, Тэ никогда не оставался без музыки, и почему-то в тишине ему стало беспокойно. Не было слышно ни города, ни животных или птиц. Никаких звуков. И даже ветер, казалось, молчал.       Тэхен вынул наушники из ушей, все еще держа скульптуру за руку. Вслушался, не распознав ни звука. Замер. Он чувствовал, как кожу дразнит холодок, через мгновение ощутив, как на тыльную сторону ладони упала крупная капля. Дождь.       Тэхен посмотрел на лицо статуи, ища что-то, чего до конца не понимал. В образовавшейся темноте она словно светилась изнутри, затягивая Тэхена в плен своего совершенства. Губы пересохли, внутри закручивалось нечто бесформенное. Тэхен вздрогнул, по пальцам ползло неприятное, покалывающее ощущение. Он перевел взгляд, заметив стебель плюща, тянущийся по предплечью девушки к кисти и уже касаясь фаланг Тэхена. По телу пробежала волна жара, выбило воздух из легких. Тэхен шаркнул ногой, делая шаг назад и выпутывая ладонь, едва не рухнув с постамента. Удержало более крепкое прикосновение. Статуя сжала его руку.       Тревога возросла в сотню раз. Накрыло паникой. Хотелось поверить в игры разума, в самообман, но она правда держала его. По телу прошлась волна дрожи, а мысли выбило из головы наглухо. Тэхен просто стоял неподвижно, затянутый липким, давящим страхом, не в силах поверить ни собственным глазам, ни осязанию.       Девушка сымитировала его движение прежде. Переплела их пальцы, провела кончиками по костяшкам, оторвав другую ладонь от талии и коснувшись его лица. Тэхен не смел шевельнуться.       Дождь расходился, но вокруг стояла тишина. Волосы подхватывал ветерок, играючи развевая пряди. А она… Идеальное творение, на которое Тэхен смотрел, которым восхищался, изучала его. Тыльной стороной ладони погладила его щеку, провела по шее. Поднялась назад. Коснулась нижней губы большим пальцем и вдруг мелодично пробормотала. — Это ты?       Голос ее, как Тэхену казалось, состоял из всего того, чего лишено это место. Он был музыкой, порывом ветра, шумом дождя и пением птиц. Всем одновременно и ничем. — Ты вернулся?       Тэхен не имел представления, о ком она говорила, и разросшийся внутри ужас разрывал его между желанием молчать и отозваться. Девушка продолжала держать его. Обеими руками обхватила лицо, приблизившись и тоже замерев. Тэхен не чувствовал ее дыхания, но было нечто, что взывало к нему, заставляло видеть ее трогательно печальной, одинокой и нуждающейся в нем. И сам Тэ понимал это чувство. Она была для него такой же. Он приходил раз за разом, в потребности утешения находил в ней покой, и хотелось ответить тем же. Хотелось помочь тому, чего он не мог даже осмыслить. Страх переплетался с притяжением, как стебли плюща с камнем.       Тэхен рискнул наклониться ближе. Провел кончиком носа по щеке, задрожав от контакта. Кожа коснулась кожи, хоть на вид это все еще был холодный бетон. Тэхен рехнулся. — Ты больше не убегай…       Ее слова, касание холодных губ к его сухим.

Веки закрылись.

Секунды замедлились.       Тэхен не знал, сколько времени прошло, когда снова взглянул на нее. В бесполезной и бессмысленной попытке искал ее глаза, закрытые повязкой, и зачарованно прошептал, не веря, что его собственный голос звучал так гипнотически нереально: — Ты всегда была настоящей?       Она вдруг рассмеялась. Тэхен готов был поклясться, что так звучала скрипка, картины Айвазовского и напряжение. Сердце сжалось в груди. Он почувствовал угрозу. Отчетливо, жутко, подавляюще. И страх этот парализовал. Он отпустил ее, стоял, содрогаясь и утопая в водовороте смятения. Девушка же сжала пальцы на его щеках, царапая кожу и склоняясь к нему, проговорив прямо в губы: — Ты говорил искусство реальнее всего, что есть вокруг. Оно живет, когда природа, люди и чувства умирают. Оно взывает, волнует и интригует… И ты был прав.       Она впилась в его кожу сильнее, оставляя ссадины на нежном лице. Тэхен заскулил от боли и тревоги. Она сочла его своим творцом. Мысль ворвалась сквозь прочие, вгоняя Тэхена в угол. Скажи он, что не создавал ее, не разозлит ли? А наоборот?       В критичные моменты Тэхен умел одно: отключаться. Он смотрел на нее расширенными от страха глазами, чувствовал, как сердце прорывает ребра, а по телу бежит холодный пот. Тэхен впервые хотел поскорее вернуться домой, но статуя его не отпускала. — И ты ушел, как уходит все живое… Как исчезают чувства и гибнут цветы. Но смог вернуться… И теперь будешь жить вечно. Как я.       Тэхен весь затрясся. Дернулся, когда изящная рука заправила прядь волос ему за ухо. Понял, что по лицу потекли слезы, прерывисто дыша и начиная вырываться, дойдя до крайности, всхлипнул. Леденящий кровь ужас колотил каждую клеточку тела. Он хотел спрыгнуть с постамента, рвануть к арке и забыть сквер, что был спасением в темные дни. Тэхен хотел поверить, что это кошмар, что он в своей постели. Хотел думать, что завтра будет скучный урок в школе, а вечером мама наготовит кучу закусок на ужин. Тэхен хотел снова выслушать нотации отца об экономическом. Хотел поспорить с ним. Хотел рисовать.       И стоило ему попытаться. Стоило двинуть ногой в попытке бежать, ужас сковал его сильнее. Стиснул настолько, что дышать стало больно. Тэхен не мог пошевелиться. Хотел, но не мог.       Его тело парализовало, и он вдруг почувствовал, как от кончиков пальцев на ногах тянется холод, вскоре доходя до груди, шеи, рук, лица… Он смотрел, как становится подобным ей, не в силах противостоять. Чувствовал, как пронзает мороз, а горячие слезы быстро высыхают на коже, стоит им упасть с ресниц.       Девушка двинулась свободно, смогла поднять его руки, положив одну к себе на щеку, а другую переплетая с его, прямо как при первом контакте. Она пробормотала мягко, почти ласково, словно они были влюбленными, словно она должна была быть всем его миром: — Ты больше не убегай… Я не отпущу.       Тэхен хотел ответить. Хотел обрести власть над телом, но она лишила его всего. Сделала тем, что он любил, чем восхищался. Обрекла и нарекла смыслом. Создала идеал, дополнила себя.       Она сохранила его в месте, что он считал безопасным, своим. Превратила в искусство, в совершенство форм и текстур, запечатлев то самое мгновение тишины, что пронзило его тайным смыслом, когда он коснулся ее ладони. И Тэхен сквозь страх, неуверенность и тревогу, что теперь оставались в его теле, спрятанном под толщей камня, испытывал и нечто иное. Странное, темное, гнетущее, но успокаивающее чувство исключительности, принадлежности и причастности к безупречности.       Теперь ему не нужно было думать о будущем. Не нужно было тревожиться о том, сможет ли он доказать, что чего-то стоит. Больше не было других, о которых он вынужденно переживал. Больше не было мыслей об университете. Все становилось неважным. Здесь, в сквере, не было времени. Здесь не было шума города. Здесь никогда не бывало людей. Был Тэхен и красавица, созданная неизвестным творцом, за которого та приняла Тэхена. И может, отчасти он был им, ведь нашел в ней то, что способен распознать лишь автор. Глубокое, личное, свое. Он видел в ней музу, любовь и страх. И как же это отзывалось в нем. В маленьком, неокрепшем самоощущении ничтожности. В шатком творческом потенциале и желании быть большим, делиться частицами себя с другими. Она была им. И он был ей. Ведь именно это Тэхен чувствовал, когда творил. Трепет и связь с созданным предметом искусства, навеки скрепленным чувствами и временем, вложенным в него.       И похоже он больше не убежит. От себя не бегут, ведь это бесполезно. К тому же, она его не отпустит. И может быть это к лучшему.       Тэхен не утонет в серости и безликости. Тэхен не проживет чужую жизнь, о которой будет жалеть. Он проведет вечность созидания, возвышенности, глядя на предмет своего восхищения. Нет, глядя на человека. Глядя на свое отражение. Глядя на самого себя. Искусство не умирает.