Не оборачивайся

Тилл снова стоял там. Вокруг - артефакты из прошлой жизни, не только его, но и тех, кто был ему дорог. Музей “Alien Stage”. Именно отсюда он спас ребят, которые теперь называли его Старшим Братом. Именно это место он изучал досконально по выкраденным чертежам или по планам эвакуации. В первый раз, когда музей ещё не открылся, он своими руками отложил момент открытия. Остановил этот круг, не дав другим детям пройти то же, через что прошел он сам… И не только он. Он помнил, как улыбнулся в момент, когда почувствовал, что все получилось. Что он, как настоящий крутой парень, разбил стекло, убил тех пришельцев и на пальцах объяснял, как детям сбежать. … До того момента как увидел их. Пятеро детей, так больно похожих на них всех. Закрытые в стеклянном кубе, с рисунком неба и травы на стенках и полу. Он помнил как взял себя в руки, как подавил дрожь в пальцах и сердце, которое от волнения и тревоги забилось чаще. Как проглотил ком в горле, даже если он все ещё не мог нормально говорить. Тогда он помог им сбежать. Все как и до этого, по отлаженной схеме. Разбить стекло, помочь детям выйти, не наступая на осколки, показать план побега на блокноте и постараться успокоить их жестами, потому что голос, который даже если и был, то сейчас пропал и явно звучал бы не так хорошо. Он не смотрел на стены. Он не смотрел на платья двух его близких подруг. Он не смотрел на скрипку своего самого сильного соперника. Он не смотрел на свою гитару, под игру на которой он ожидал своей смерти. Он не смотрел на микрофон… Это же… Был тот микрофон, да? Который он уронил, когда… …Тогда он не смотрел. Делал вид, что не смотрел. А теперь он снова вернулся. Обойти охранную систему, обезвредить охрану и пройти через голографические ленты было просто. Ну а что, семь лет опыта. Хотя на самом деле четыре… Но да ладно. Он не знал, почему вернулся. Возможно, чтобы найти хоть какие то следы Мизи и Луки. Пусть их пути разошлись, но Тилл не хотел позволять им сгнить в их же тюрьмах. Одной, потому что она была его семьёй, а второму, потому что он был семьёй Хёны, их духовного лидера. Или потому что хотел вернуть свою гитару. Ну а что? Считай сувенир! Или… Ну просто возможно… Возможно… Из-за того что галлюцинации вернулись.

///

Тилл думал, что это прошло. Он думал, что он наконец-то отпустил Ивана. Раньше они разговаривали. Вернее, говорил только Иван. Тилл все ещё был заперт в немой ловушке, бессильный перед голосом и образом, одновременно чарующем и ужасающем. Он помнил, как просыпался, видел образ Ивана перед собой. С его всезнающей усмешкой, с вопросом “Как спалось?”, пока он сам плакал от страха и тягостного, густого, как смоль, чувства вины. А с того дня… Все было иначе. Он уснул сразу после миссии спасения, сказал Исааку с Дьюи, что ужинать не будет. Он знал, что они будут беспокоиться, а утром у двери в его комнату будет стоять металлическая тарелка с супом или типа того. Ну или на его тумбочке, если еду ему принесли бы дети. А когда проснулся, Он стоял там. В этом чёртовом белом плаще смертника… Тилл пытался подойти ближе, он что-то спрашивал у себя в голове. Но “Иван” молчал. И исчезал, когда кто-то был рядом. “Ты ещё тут? ” – Утренний вопрос. На это раз вслух. Едва слышно, шёпотом. “Не смотри на меня так” – В момент, когда он оставался в тренировочной один вечером, а взгляд “Ивана” становился насмешливым “Ну… Пока?” – Фраза перед сном, на случай, если утром “Иван” исчезает. Но утром он снова был там. Тилл злился. Ну он серьёзно? Ему доставляет радость от страданий? Они же все уже разрешили. …Разрешили же, да? Или только Тилл отпустил Ивана? А отпустил ли... Иван его? Возможно из-за этой причины, он сейчас находится в этот чёртовом музее, светит на экспонаты из своего прошлого тусклым светом фонарика, а его рука лежит на кобуре с пистолетом, просто на всякий случай. Потому что теперь он ближе. Иван теперь у него за спиной.

///

– Тебе… До сих пор нравится? Тилл выдохнул, услышав знакомый голос. Впервые за долгое время. Облегчение и одновременная горечь свалились грузом на его душу. Но хотя бы сейчас уже не было так страшно, как в момент, когда он очнулся на кушетке, раненый и только что вернувшийся к жизни. – Возможно… Только эстетически? Семь лет прошло. Оно явно вышло из моды. Они смотрели на платье Мизи из Первого раунда. На платье, в котором Мизи пела песню с Суа... Песню о начале их конца. – В этом можно хоть выступать… Не то что ты… – Заткнись. Глухой смех раздался эхом по пустым темным залам. Тилл не знал, смех ли “Ивана” это, или его собственный. – Ну сам подумай… Платья, обычно белые или чёрные… Или костюмы. И ты - майка, спортивные штаны… Еще и цветные. И ведь сам же их украшал, да? – Да. Это вроде как… Было авторским стилем? – Как и твои песни? – Ну разумеется Тилл почувствовал странное тепло. Он наконец то мог поговорить с ним. Вслух. Просто поговорить. Ведь пережив весь тот ментальный ад немного месяцев назад, он чувствовал что задыхается и не может ничего сказать “Ивану” вслух. А теперь… Тепло. Парень чувствовал, как он стоит за его спиной, его голос - шёпот, предназначенный только для ушей того, кто… Единственный выжил, сохранив себя. Эхо одиночных шагов раздалось по музею, когда Тилл переходил к следующей витрине. – Гитара… Они не сохранили первую? – Тот самый витраж, на котором красовались скрипка и гитара с Седьмого раунда. – Ну ты помнишь какой скандал был. – Да… Тебя увели в карцер после этого… Но что с гитарой? – Похоронили наверное. Или что они там делают. Вряд ли они ставили бы себе подобный труп на витрины. Он почувствовал снова то тепло, в районе плечей, словно одобрение. Да, он помнил, как разбил ту гитару, или… Как его назвать? Пришельца? Кто же знал, что это будет первый убитый им пришелец. – Забрать не хочешь? – Нет. – Почему? Я думал тебе хотелось… – Будет напоминать ту песню. Видя одно только название на аннотации на витрине, Тилл почувствовал ком в горле. Он помнил, как под то гитарное соло, как под скрипку чувствовал, как умирает, как кровь попадает и падает в разорванное горло, как… – Тилл..? Голос вовремя выдернул его из наваждения. Тепло теперь казалось ожогом между его лопаток. – Я в порядке… Пошли. Снова одиночное эхо. Тилл старается не смотреть на микрофон в общем зале, не смотреть на вывеску про отдельный зал, посвященный Ивану. И “Иван” не заставляет. Просто следует за ним, молча и тихо, даже бесшумно. Ну конечно бесшумно, галлюцинации не издают звуков. И Тилл невольно ловит себя на мысли, что когда Иван был жив, тот тоже был очень тихим и ходил бесшумно. Словно тень. Только разве что его одежда могла издавать звук, и это был или едва слышны шелест плотной ткани его плаща... Или ничего. Тот обычно носил обтягивающую одежду. – Задумался? – Тц… И когда он застыл на месте и поднял взгляд на очередную витрину, сердце пропустило болезненный удар. Белый плащ. Тот самый, похоронный. С Шестого раунда. Плащ Ивана. У Тилла образовался ком в горле. – Они… Снимают одежду с трупов? – Судя по этому… И платью Суа… Да. Тилл прикусил губу. По какой-то причине он не смог отвести взгляд. Он снова вспомнил тот момент. Отчаяние, смешанное с болью и горем от пропажи Мизи, вдобавок траур от смерти Суа в тот момент столкнулось с жертвенной, всепоглощающей и не менее отчаянной любовью Ивана. Руки на шее, взгляд, улыбка… Поцелуй. – Тилл… Тилл! Парень снова почувствовал этот обжигающий жар. Он кое-как заставил себя держаться, отпустить взгляд в пол, стиснуть кулаки и зубы. – Почему… Почему так… Он сглотнул, чувствуя боль от кома в горле. Теперь это не был страх или горе потери, как в прошлые моменты, когда Тилл видел “Ивана”. Это был просто момент грустного, но не менее удушающего осознания. Ивана нет. Его чувств нет. Его улыбки, его взгляда, его смеха… Этого нет. Он хотел бы все вернуть назад. Он хотел бы… Убежать тогда. Быть смелее. Хотел бы пусть не признать чувства Ивана, но хотя бы осознать их. Дать ему шанс. Стать семьей. Попробовать бороться. – Тилл… Обжигающее тепло вначале тронуло его щеки, а затем и глаза, словно из накрыли ладонью, что заставило его ахнуть от неожиданности. Словно объятия, невидимые, но поддерживающие, окутали его. И если до это Тилл все еще думал что "Иван" это галлюцинация, как и тогда, но сейчас он уже стал немного признавать за ним статус неупокоенного призрака, даже своим скептичным мозгом. – Закрой глаза… Шепот все еще оставался прежним, успокаивающим и поддерживающим. Тилл закрыл глаза, чувствуя холодную влагу веками. Он плакал, не замечая этого. А затем тепло перестало находится только на месте между лопаток. Сначала плечи, потом и грудь… Это были объятия. Что-то очень, очень похожое на объятия – Держи глаза закрытыми, хорошо? Тилл несмело кивнул. Если задуматься, это было жутко. Он, один, посреди пустого музея, с закрытыми глазами и доверяющий лишь… Чему? Голосу в голове? Он явно сбрендил. Но глаза закрыл. Слёзы проглотил. Позволил этому… Чему-то, быть рядом. А затем оно. – О мой Клематис… Тилл сглотнул. Это точно галлюцинация?! – Что надежду с тьмы принес… Что происходит? Это реально? Негромко, но чётко. Голосом Ивана. –... Тилл знал, что тот ждал. Ждал продолжения. А у него горло резко пересохло. Вот так..? Но он же знал, что слышал. Иван тут. С ним. Он все время был с ним. И когда Тилл почувствовал, как тепло уходит, он не хотел снова быть тем, кто отпускает. Пусть его собственный голос и дрожал от смеси страха утратить эту грань, эту связь, но также и страха этого некто. – О мой Клематис… Быть со мной ты поклянись… Голос дрожал, горло пересохло и вообще, это была больше не песня, а хрип, болезненный, словно он только вчера снова смог говорить. Но тепло снова окутало его в свои объятия, разливаясь по груди, рукам, животу и шее. – Не открывай глаза, хорошо? Тилл нахмурился. Тепло на мгновение пропало. На это мгновения он подумал, что его сердце остановилось. А затем он услышал музыку. Песню, с которой все началось. My Clematis. И тепло снова вернулось. Выглядело так, словно Иван отстранился, включил музыку и вернулся к объятьям. Призрачный голос продолжал подпевать. Затем что-то поменялось. Тилл сразу понял что нужно двигаться… В вальсе. С каждым вытянутым слогом, он понимал, что это всё до боли реально. Не галлюцинация. И голос певучий, как у Ивана, его движения… Да даже возможный рост казалось совпадал. И когда настал припев, их голоса сливались в унисон, переплетаясь с голосами Суа и Мизи на фоне – О мой Клематис, что надежду с тьмы принёс… – О мой Клематис, быть со мной ты поклянись… Раз два три, раз два три. Шаг назад, разворот и шаг вперёд. Тилл продолжал двигаться, влекомый порывом и... Призраком? Он продолжал слышать голос Ивана, чувствовал его тепло. Почему тогда призрак тёплый? Это было странно, но сейчас это не имело значения. И когда пошла аранжировка, Тилл чувствовал, что наконец-то готов говорить – Ты… Это же ты, да? Не глюки? – Смотря как ты это хочешь видеть… Снова тишина, разворот. – Иван, я… – Слушаю. – Прости меня… В горле запершило. Даже если это глюки, даже если это все не по настоящему, даже если он в коме, а это его больное воображение. Пусть так. Пусть так он поговорит с ним. В последний раз. После даже такого шанса скорее всего не будет. – Я трус. Полный трус… Я не понимал, не видел очевидного. А когда увидел, ты… Ты… – Всё хорошо... Тепло окутало затылок, а голова сама собой наклонилась. Тилла направили, прижали к его голову к плечу. – В конце концов, ты же посмотрел на меня, да? Тут Тилл не выдержал. Сдавленный крик и плач вырвался, сопровождая мелодию и возвращался эхом. – Ты идиот?! Ты полный кретин! Ты ведь… Он сглотнул. А затем просто выдохнул. Он уже размышлял об этом, но сейчас волнение вернулось. Словно галлюцинации никогда не прекращались, словно тогда он уже не отпустил Ивана, приняв его смерть. Сейчас словно всего этого никогда не было. – Ты любил меня… Все это время. Даже когда я кричал на тебя… Когда я тебя бил… Иван молчал. А также остановился. Казалось, музыка бесконечно проигрывала только аранжировку, повторная одну лишь мелодию раз за разом. – Всё это время… До самого конца. Ты готов был… Да и ты сделал это… А затем просто, Тилл сам погладил воздух перед собой. Руки попробовали лечь так, словно он обнимал Ивана. И… Тепло было, словно он действительно обнимал живого человека – Ты сильно боялся? В тот момент? – Очень… Тилл должен был догадаться. – И ты все равно сделал это… – Сделал бы так часто, как нужно было бы... Немного помолчав, уже нервнича из-за того, что продолжение песни так и не звучало, Тилл продолжил. Обнимал воздух перед собой, поглаживая по спине призрака, на которого не мог взглянуть. – Спасибо… Я… Я был глуп. Но ты дал мне этот шанс и… – Живи, Тилл… Просто… – Заткнись Призрак послушно замолчал. – Спасибо и… Прости ещё раз. Я подвёл тебя, подвёл нас… – Нас? – Ты предлагал сбежать! Мы могли бы быть оба живы! И ты, и я… Наверное нас бы нашли бы ребята, Хёна тогда же не была повстанцем… – Но Мизи… – Я знаю. Но я же был глуп. Ребёнок буквально. Это было… Как если бы… Я не могу привести пример. – ...Как влюбиться в нарисованную девушку? – Да... Да! Поклоняться чему-то выдуманному! Образу идеала! – ...Ты любил её? – Любил. Но не так, как ты меня. Песня на фоне словно затихла. Тилл почувствовал какое-то изменение в воздухе. Тепло на мгновение ускользнуло, прежде чем вернуться назад с большим жаром, особенно около уха и шеи. – Тилл… Даже сейчас… У меня уже сердца нет, но ты… Тилл казалось снова замер. Тепло перешло на запястье. – Не открывай глаза… Я не хочу пока прощаться. Но времени у нас немного… Тилл почувствовал ожог. Как тогда на спине, но уже сильнее, за запястье. Тилл прикусил губу, чувствуя эту обжигающую боль, смешанную с любовью. Да, он понимал что это. Любовь, такая всепоглощающая и сильная, что заставила душу Ивана застрять между мирам, пусть и ненадолго. – Сколько? – До конца песни. Тилл сглотнул. Тогда почему Иван выбрал именно эту песню? – Но как? – А важно? Главное, что это возможно… Но скажи, ты все ещё пишешь песни? – Ну… Нет. Я не мог долго петь. Да ещё и незачем. Не для кого… И не вдохновляет ничего. – Попробуй как-нибудь… Тилл сглотнул. Он снова почувствовал, как Иван уходит в вальс. Песня продолжилась, но они не подпевали, не желая молчать в такие драгоценные секунды. – Иван, тебе там… Как? – Тут не сильно плохо. Суа ворчит часто только… А сестрица Хёна часто плачет по ночам. И все выглядит как в Анакте. Но по-настоящему. Тут… Везде цветы. И небо настоящее. Но все взрослые. – Тебе… Не больно? – Нет… Тут нет. Но больно когда я на тебя смотрю. – Ты ещё придёшь? – Тилл не заметил, как произнёс это с надеждой в голосе. – Возможно во сне. Но будет труднее… – Ты… Ты в первый раз со мной… Вот так говоришь? Галлюцинации были же? Это же не был призрак? Тилл быстро соображал. Иван, которого он видел несколько месяцев назад был холодным. С ним было страшно, было это ощущение, словно он захлебывается чем-то густым, противным. Сейчас этого нет. Он чувствовал чье-то присутствие, теплое, обволакивающее. Надежное и… Горькое. Это ощущение он не мог сравнить с чем-то. Он словно также захлебывался в чем-то густом, но на этот раз страха не было, а это густое что-то напоминало не смолу, а мед. Больно сладкий и исцеляющий. – Да… Я рядом впервые… Но сейчас… Тепло скользнуло по щеке, припадая к губам. Было спокойно. Приятно и тягуче. Просто… Приятно. Как тот поцелуй, но сейчас не было страшно и не было удушья, не было спешки… Нет. Спешка была. Тилл слышал как заканчивается песня. Он чувствовал как тепло пропадало, медленно, но пропадал. А Тилл не мог так просто отпустить его. – Иван… – Прощай Тилл. Живи счастливо… Но когда закончилась и песня и музыка, голос Тилла продолжал напевать мелодию, не желая заканчивать их встречу вот так – О мой… Клематис… Глаза открыть мне разреши… И тепло не отступило. Оно было тут. Работает. – Тилл, ты… – О мой Клематис… В последний раз я взглянуть решил… Иван не ответил. Когда глаза Тилла открылись Он был там. Глаза шокированные, сам полупрозрачный. Кровь из рта, как в момент смерти. Но Тилл смотрел бесстрашно. Он не медлил. Обнял его, целуя в щеку. Это все, что он мог дать сейчас, в эти украденный у Вселенной мгновения. – О мой Кле-ма-тис… Тилл сглотнул, когда допел последние слова. Он почувствовал как тепло постепенно проходит, а образ Ивана распадается на глазах на тысячи маленьких осколков. Они смотрели друг другу в глаза. Тилл продолжал обнимать его до конца, не желая снова позволять Ивану уйти в одиночестве. Умереть в страхе. А Иван смотрел на него. И плакал. Буквально рыдал. Рука Тилла легла ему на щеку, а невидимая рука Ивана легла на неё в ответ. У них украли всё. У них украли детство. У них украли свободу. У них украли будущее... У них украли жизнь. Жизнь вне стен, жизнь где они могут что-то решать, жизнь где они могли быть любить и быть любимыми. А сейчас казалось, единственное что у них осталось – это жалкие мгновения. – Тилл… Ты… – Я тебя люблю. Возможно не как ты, возможно не как я любил Мизи. Но я люблю… Иван продолжал всхлипывать. Он обнял его, пока его образ угасал. – Прошу, живи дальше! Ради всех нас! Не позволь этому кошмару повториться! – Можешь на меня рассчитать... Тилл улыбнулся, спокойно. Он должен был держаться, пусть и было больно. Было больно видеть, как Иван уходит во второй раз. – Прощай, Тилл! Тилл прикусил губу изнутри. – Спокойной ночи, Иван… Образ рассыпался на глазах. Последние что он увидел, это слеза Ивана, что упала и растворилась в воздухе, так и не достигнув пола. Оглушающая тишина пустого зала музея застыла в ушах. Только тогда Тилл упал на колени, всхлипывая… И он даже не заметил, как на его левом запястье возник ожог в форме знакомого с детства цветка.

///

– Ну и где ты был? Тилл вздрогнул, роняя карандаш на блокнот. Он надеялся вернуться и спокойно поесть в общей столовке, надеясь, что никто не заметит его продажи на несколько часов. Но Дьюи недовольно смотрел на него под красным светом аварийных ламп в коридоре. – Ну? Где шатался? Тилл закатил глаза. Дьюи всегда был таким шумным, резким. И поэтому видеть его гнев и слышать недовольство в голосе, сказанного тише обычного, так как все остальные спали, было ещё более непривычно и неприятно. – Скажу, если Исааку не скажешь – Посмотрим. Тилл сидел за одним из общих столов в столовке. Он часто сидел тут по ночам, с самого момента нахождения тут. Составленные в ряды столики и скамейки немного напоминали Анакт, но вокруг все выглядело иначе. Где-то на стенах висели ткани, где-то рисунки, пару из которых нарисовал Тилл. Гирлянды. Все это было так по-человечному. И холодный тусклый вечерний свет ламп тоже немного успокаивал, давая ощущение реальности, которого в период его выздоровления ему очень не хватало. А теперь это свечение успокаивало уже на уровне рефлекса. Дьюи оттолкнулся от стенки и в три шага достиг стола. Тилл вообще поражался его физической формой. Ну серьёзно. Такая громила… Как он вообще в проходы помещался? Но в глубине души это дарило ему чувство безопасности. – Выкладывай. Тилл помолчал пару секунд, прежде чем продолжить с тихим вздохом. – Я… Ездил в Музей. Дьюи нахмурился. Нет, он конечно все понимал, сам был на месте Тилла когда-то. Молодёжь, мозгов чуть меньше чем у детей, но больше чем у подростков. Но Тилл? Серьёзно? Тот, кто был даже чересчур осторожен, согласовывал все планы и вылазки по тысячи раз, всегда ставил спасение нуждающихся в приоритет, рискуя даже собой… И так безрассудно поступить? Но по какой-то причине… То ли потому что Тилл реально хорошо выполнял свою работу по разведке и спасению, то ли из-за того, что Дьюи видел, как этому мальцу тяжело приходилось, гнева его поступок ну ни капли не вызывал. – Сигналку, я надеюсь, отключил? – Отключил. – Охрану? – Вырубил шокером, жить будут. Значит и шума лишнего не будет. – Камеры? – А кому не похуй? Дьюи тихо усмехнулся. Да уж, научил на свою голову! – Ну ты… – он немного повертел головой, бесшумно смеясь. – Ладно. На этот раз жив и без последствий. Уже хорошо. Также он заметил, что Тилл на этот раз находится в раздумьях. Блокнот перед ним был не в рисунках, как обычно, а в записях. Он даже в интересе вскинул бровь и хотел быстренько заглянуть в содержимое, но не стал. Однажды он так делал и паренек ещё больше закрылся в себе. Да и в полутемноте не было видно чуть больше, чем ничего. – Но зачем? – Трудно объяснить… – Постарайся. Ты же ничего не украл? Тилл вздохнул. Надо попробовать рассказать что-то убедительное. Нет, он конечно и правду мог рассказать, но кто поверит в то, что он танцевал с призраком, слушая то, как его детская любовь и давно умершая подруга поют на фоне? Он сам ещё до конца не верил в это. – Не крал, но когда мы вытащили тех пятерых, я просто… Ну, увидел все эти вещи вокруг. И, не знаю, просто… – Сердце заболело? – Вроде того… Дьюи это не убедило. Конечно, тут явно была причина похлеще. А тайны его бесили. Но ладно. Он подождет, рано или поздно Тилл все расскажет. Если захочет. Если не захочет то пускай, главное чтобы последствий не было. А зная Тилла, их не будет. Ну разве только для самого Тилла. – Ладно, ладно… Нормально только поешь. – Угу… А Тилл реально был сосредоточен… Даже интересно почему. – И это… Мы там одну штуку сделали… Завтра утром заскочу, покажу. – Штуку? Какую, например? – Не думаю что тебе это ну очень понравиться, но думаю, тебе это будет необходимо. Хотел сегодня тебе показать, но тебя не было. – И поэтому ты тут? – Да, не зашел бы в комнату к тебе - не узнал бы, что ты до самой ночи шатался где-то. Тилл выдохнул, разминая висок тупым концом ручки-карандаша. Его взгляд снова приковал к себе блокнот на столе. Дьюи какое-то время ещё посмотрел на него и встал из-за стола, гремя железной скамейкой. – Иди спать лучше, – напоследок, он похлопал его по плечу, на что парнишка кивнул. Но все же, чисто из любопытства, прежде чем уйти, Дьюи кинув взгляд на блокнот. И он смог различить только одно слово в оглавлении. “Scars”

///

Тилл конечно не ожидал этого, но… Это место действительно по странному успокаивало. Возможно потому что тут были только имена и небольшие описания под ними. Или потому что дети все ещё бегали вокруг, играя и смеясь. Разве только те пятеро были тише, чем остальные. Кто-то просто смотрел вокруг, кто-то прижимался к нему, а кто-то, кто-то конкретный, с розовыми волосами и глазами, цвета бездны, сжимал его руку. – Тилл, это что такое? – она указала на имена на стене, на цветы и другие вещи, оставленные снизу. – Это… Мемориал. Множество имён людей, погибших в схватке за жизнь и свободу. Где-то имена были написаны восковыми мелками, где-то карандашами или краской с баллончика. Более взрослые выцарапывали и выбивали имена, и вдобавок оставляли эпитафии снизу. Тилл просто рассматривал эти множества имён, но не нашёл конкретного. Он видел имя Хёны, Якоба… Но конкретного не видел. – Мемориал? – один из детей, с блондинистыми волосами вопросительно приподнял бровь. Очевидно что дети не знали. Особенно эти дети, только недавно сбежавшие от участи, хуже смерти, точно не знали, что за этим кроется. – Это… Память. О тех, кого уже рядом нет. Дети недоуменно переглядывались. Хотя скорее с замешательством и любопытством. Тилл просто вздохнул, потрепал парочку ребят по голове, улыбаясь. – Идите поиграйте. Мне нужно кое что сделать. Когда дети ушли, Тилл нахмурил брови. Его имени точно не было? Ну, он не видел. Хотя имя Суа заметил. Странно. Но он решил поразмышлять об этом позже. Тилл немного отошёл в сторону, снимая свою сумку с плеча. Достал нож, который обычно использовал для заточки грифеля. Он был полу-тупой, но довольно подходящей для его задумки. Он выдохнул, снова посмотрел на стену. Сглотнул, прислушался к сердцебиению. Рука дрожала, но он подошёл ближе, по пути подбирая то ли камень, то ли обломок стены с земли. А затем в комнате эхом стал раздаваться звук. Тилл молчал, просто выбивая его имя на камне. Буква за буквой, раз за разом. Все его внимание ушло исключительно на этот медитативный процесс. Мир сузился до одного имени на стене, которое долгое время не давало ему покоя, но обладателю которого Тилл хотел дать покой. И только когда имя Ивана наконец-то четким образом появилось на стене, он вышел из этого транса. Буквы выглядели немного грубовато в начале, но рубцы уже исчезли к концу первой буквы. Его пальцы прошлись по незамысловатой гравировке и тихая улыбка тронула его губы. Затем он развернулся, вернулся к сумке. Достал баллончик с белой краской и чёрный карандаш. Снова вернулся, на этот раз уже не сильно переживая. Сердце билось громко, но ровно. Правда.. Он баллончики с краской словно в прошлой жизни держал. Когда выклянчил один такой, чтобы сделать ту майку на Второй раунд. И все же, он смог начертить небольшое пространство под именем. Краска сохла быстро, но этого же времени должно было хватить на то, чтобы что-то подумать… Да? Но оказалось, что нет, это было не так. Тилл не знал что написать в эпитафии. Он думал об этом, снова и снова. Но слова все не шли. Но Тилл просто о шёл от стены. Он не знал что написать, но времени много. Да и он хотел сделать ещё кое-что, прежде чем выйти из этой комнаты. Этим и займётся. Парень вернулся к сумке, по пути перевернул баллончик и пустил воздух, чтобы краска в стержне не застыла. А потом сел на кусок бетона, доставая блокнот знакомый, пошарпанный. Он выдернул пустой листок, все ещё погруженный в размышления, и стал складывать незамысловатый цветок. Что ему написать? О их прошлом? Об отношениях между ними? Но он же только недавно все понял. Или не до конца понял? Написать что-то про родился, вырос и так далее? Тилл этого не знал. Он не знал ничего об прошлом Ивана, до того, как его привели в Сады Анакт. Да казалось, Иван тоже мало что о себе зна- – Что ты делаешь? Тилл аж вздрогнул, поднимая взгляд. Девочка, одна из тех пяти, которая очень была похожа на него самого. Но застенчивая такая и нерешительная. Тилл слегка улыбнулся. Взглянул на цветок из бумаги в руке и протянул ей – Держи. Девочка казалось не ожидала этого. Но цветок приняла, кивнула в знак благодарности и побежала к другим детям. Тилл выдернул новый листок, складывая ещё один цветок. Может портрет небольшой нарисовать? Нет, как то не то. Да и это личное в конце концов. Тилл это делал, чтобы не только почтить память, но и чтобы окончательно отпус- – Братик… Тилл снова застыл. Перед ним стояли снова дети. На этот раз два мальчика, которые заинтересованно наблюдали за его движениями. – Ты ей этот цветок сделал? – Тот, что был блондином с смуглой кожей указал на длинноволосую девочку, которая теперь играла с цветком из бумаги и показывала его остальным детям. – Ну да, – он тихо улыбнулся, видя их интерес. Новый сложный цветок он отдал ему и снова вырвал листок из блокнота. – Показать как делать? – Да, покажи! – Мальчик с зелёным глазами и каштанывыми волосами. Он смотрел с блеском глазах, но очень сосредоточено. И Тилл показал. Сложить, разложить, сложить ещё раз по другим линиям. И так пару раз… – И… Готово! Держи, – Тилл протянул ему готовый цветок. А после вырвал несколько листов, протягивая их мальчишкам. – Держите, попробуйте сами. Когда и эти двое убежали, Тилл вздохнул, складывая новый листок в раздумьях. Может попробовать написать что-то про упущенное будущее? Не, как жалость будет выглядеть… Или рассказать каким он был по отношению к Тиллу? Или к Мизи? К Суа? Но он с того момента помнил только лишь малую часть, по которой мало что можно было судить. Как-то, в очень старых книгах, каким то чудом сохранившийся с времен Свободного времени, он прочитал, что у людей так работает мозг, они забывают наиболее травмирующие моменты, чтобы они могли выжить и не сойти с ума. Возможно именно это и случилось с ни– – Тилл… Парень в очередной раз выдохнул, уже не удивляясь, но также сохранил улыбку, видя тех двух девочек из спасенной пятерки. Розоволосая смотрела на него слишком знакомии глазами, а светлоглазая с чёрными прядями держала её за руку, немного несмело стоя позади. – Да? – Она хочет цветок. – Хорошо, – он быстро стал доскладывать очередной цветок из бумаги. – Но там же мальчики вроде бы тоже складывают? Почему у них не попросили? – Она хочет от тебя. Сердце Тилла по странному потеплело от этого. Кому-то действительно было дороги его старания… В детстве его обычно не сильно жаловали, и пока другие воспитанники Анакта давали автографы и ходили на фотосессии для рекламы, он сидел в комнате, в которой кроме сердцебиения он ничего не слышал и не чувствовал. – Вот так. Держи. – Тилл протянул ей цветок, видя, как она аккуратно берет его за бумажный стебель. – Спасибо…– Девочка недолго смотрела на цветок, потом на подругу, потом на Тилла. И увидев на его ухом карандаш, она также заправила за ухо цветочек. Тилл улыбнулся, девочка кивнула подруге, видимо поблагодарив за то, что она попросила цветок у Тилла, а затем пошла к другим детям. А когда розововолосая девочка тоже потихоньку пошла к другим, Тилл вырвал очередной листок. – Тебе сделать? Девочка молчала. Эмоции у этих детей было трудно понять, а у неё особенно… Этим она явно пошла в кого-то из тех, из кого её создали. – Давай. Тилл уже отточенным движением стал складывать цветок. А девочка же тем временем смотрела на друзей, на стены вокруг… И наконец её взгляд упал стену с именами. – Тилл… Что там написано? – Она указала пальцем на эту стенку за спиной. – Имена, – Тилл не поднимал глаз, продолжая сосредоточенно складывая фигурку. – И чьи это имена? – Имена тех… Кто дорог, но кого уже рядом нет. О них нужно помнить, чтобы жить дальше. – А ты кого вспоминаешь? – Да. Своего… Друга. – Друга? – Да. Очень… Близкого друга. Тилл закончил с очередным цветком и протянул его ещё одному ребёнку. Но девочку, казалось, больше интересовал сам Тилл в этот момент. – Это больно? Кого-то терять? – Очень. Но страшнее… Страшнее когда вы рядом каждый день, а затем он исчезает. И ты не знаешь где он, страшно ли ему… Спокойно или он мучается. Эта неизвестность пугает. И тебе больно, потому что поговорить больше нельзя. И узнать ничего тоже уже нельзя. – И ты тоже исчезнешь? Тилл нахмурился. – Да. Но не так скоро. Не бойся, – уже привычным за это время жестом он потрепал её по голове, немного улыбаясь. – Пока иди. Мне нужно кое-что закончить. Тилл наблюдал, как она вернулась к своим друзьям. Он был готов поверить, что они дружат. Возможно также как и он с своими друзьями в свое время: не совсем понятно, где-то травмирующее. Но он помнил, как они переживали друг за друга, когда он увидел впервые. Как девочки прятались за спиной у мальчиков, когда Тилл пришёл к ним тогда. Не доверяли и боялись. Но именно эта девочка стала спокойно уточнять. Кто он, зачем пришёл, у него нет голоса? Как идти? И она пошла первая. Тилл был ей благодарен, что тогда она проявила храбрость. Он знал, что в будущем будет труднее. Они вырастут, он тоже. Будут и слезы, и радость. Но это будет потом. А пока он будет рисовать им маленькие рисунки и делать фигуры из бумаги… Точно, цветок. Тилл уже в очередной раз хотел вырвать листок и сложить уже этот цветок для Ивана. Но тут он кое что понял. У него закончились пустые листы. – Да уж… Серьёзно? Он посмотрел в сторону детей, что по разному складывали данную им бумагу, пытаясь создать что-то, кроме цветов. Было бы некрасиво сейчас прерывать их. Тилл цыкнул, стал листать блокнот. Может можно что-то стереть? Нет, эти рисунки уже были написаны цветными карандашами, так что он не мог бы их стереть. На других листах рисовали дети. Пусть неумело, но он лучше бы вырвал свой полностью законченный рисунок, чем позволил бы хоть одному рисунку ребёнка пропасть. Но затем что-то щелкнуло. Когда он увидел не рисунок, а текст. Текст “Scars”. Парень стал вчитывался в текст: до этого он уже придумывал ритм, но последние строчки оставались недописанными. Но теперь он долго не думал. Дописал быстро рифму, пока не исчезла идея из его головы. И снова вырвал листок. Руки собирали цветок из бумаги, а ноги уже несли его к заветному имени на стене. Тилл даже слишком спешил, словно боясь что-то упустить или не успеть. Что не успеть? Он и сам не понимал. И потом он собрал ещё раз. Цветок, который был ему знаком с детства. Мак. Только белый. С грифельными следами и где-то рельефными волнистыми следами. Оставлять его у стены ему показалась чем то не особо хорошим. Тилл цыкнул, на ходу соображая, как прикрепить его к месту под белым пространством пока не написанной эпитафии. Затем понял, отклеил с своего запястья пастырь и наконец-то прикрепил цветок к стене, а затем после этого быстро снял с уха карандаш, записывая наконец-то заветные, недостающие слова песни и строчки, что будут теперь не только него в памяти. В трещинах, по которым разобраться чувства, Страницы сразу сгорят, так что это бессмысленно. Но знаешь что останеться в конце? Даже если исчезновение это и вправду конец… В конце всех этих излитых чувств, Шрамы будут помнить обо всем. О том, что мы потеряли, о пустоте и нашем свете, И смотреть как те дни проходят, исчезая вдали Тилл сглотнул. Он прикусил губу, записывая в углу последние слова, уже те, которые гложили его сердце, но не могли остаться в песне.

“Ещё встретимся, когда я начну разваливаться, хех"

"Спасибо, что сделал меня объектом своих нужных чувств”

– Как успехи? – Тилл вздрогнул. Твою мать, его хоть когда-то перестанут пугать? Обернувшись, он увидел Исаака. Парень надеялся, что Дьюи действительно ничего ему не сказал про его ночь музее. Не то чтобы это было проблемой… Просто у парня итак сердце за него болело. Исаак - один из немногих, кто оставался из первых повстанцев в целом. Брата похоронил, духовного лидера и подругу тоже. Да ещё и этот шрам на всё лицо… Жизнь его явно не щадила. Не хотелось в лишний раз его заставлять его нервничать. – Ну вроде неплохо… – Тилл сам отошёл, наконец-то осматривая свою работу целиком. Имя Ивана теперь выбито в камне, белый фон снизу делал текст чёрный карандашом более выразительным. А пластырь держал цветок на стене у самого низа композиции, обращенный бутоном вверх. – Красиво получилось… Это имя того парня? – Ага. Я знаю, ты говорил что нужно научиться забывать… Но думаю так получилось лучше. Такие… Шрамы не заживают же, да? – Да. Такое не забывают, – мужчина похлопал мальца по плечу, поднимая взгляд на два имени выше. Он наверняка был тем, кто выбил одно из них, если не оба. – Это просто невозможно забыть, даже если сильно хочешь. Можно только отпустить. Тут Тилл поймал себя на странной мысли. Исаак же прошёл то же самое, что и он. Шрамы, похоронил близкого… И он не сломался. Продолжал жить, потому что не мог допустить, чтобы другие сломались. Он обернулся на детей. И Тилл тоже не мог позволить себе сломаться. Теперь нет. А Исаак же молча проследил за его взглядом. – Твоя работа? – он явно подразумевал фигурки из бумаги, на что Тилл кивнул. – Оригинально. Продолжай в том же духе. Тилл довольно улыбнулся. Что-то он уже больно много комплиментов получил, даже не привычно. – Ты что-то хотел, старик? – Я? Нет, нет. Ну, не сейчас. Просто, я заметил что у тебя ожог, вот интересно стало, где ты так умудрился вмазаться. Тилл приподнял бровь, опуская взгляд. Твою мать… Он и забыл, что тем пластырем прикрыл шрам в форме клематиса, который остался от того прикосновения Ивана. – Это… – Ти-илл, ты тут? Парень никогда не думал, что будет так рад слышать громкий и назойливый голос Дьюи. – Тилл тут, – дети указали в сторону их с Исааком. А громила-блондин подошёл ближе, похлопав младшего по плечам. – Вот где тебя носит! По всей базе тебя ищу! Пошли. И опережая вопрос, идешь мыть посуду. Твоя очередь. Настроение Тилла стало удрученным. И кажется это было сильно заметно, так как дети стали поочередно смеяться, а Исаак, казалось, хмыкнул. Но он также услышал, что Дьюи быстро говорит ему полушепотом: – За тобой должок, – и подмегнул. И ведь реально же прикрыл. А зачем он обернулся на детей. – Дети, а вы идите есть! Некоторые дети побросали свои занятия и игры, подбегая к ним. Но те пятеро аккуратно сложили не использованную в играх бумагу, одновременно складывая все фигурки рядом. Они так слаженно действовали… Это в очередной раз наполняло душу Тилла теплом. Да, возможно в будущем что-то произойдет. С ними, или с детьми… Но когда Тилл обернулся, видя имя Ивана на стене и свои строчки песни, рука невольно потянулась с шрамам на шее. Он справится. Они все справляется. И увидеться снова, со всеми теми, чьи меня будут написаны тут. Но это будет в конце. Сейчас же нужно было жить дальше. Помнить, но жить, позволяя лишь шрамам напоминает о той боли. И все же, когда они все уходили и шли в сторону столовой… Тилла не покидало ощущение. Ощущение… Что Он рядом. Приглядывает за ним. Улыбается своей клыкастой улыбкой. А в глазах цвета бездны молчаливое спокойствие и ненавязчиво тепло. И что Он счастлив. А значит Тилл тоже будет счастлив. Счастлив за двоих. Его сердце было целым и билось… Благодаря этому человеку. Благодаря ему, его одержимой и отчаянной любви, он был тут, жив, цел и счастлив. Он не знал вообще, что произошло этой ночью, но одно он чётко понимал. Теперь они оба будут спокойны. И что теперь… Где-то там его будут ждать. Не торопить, а терпеливо ждать. Чувство защищенности и спокойствия какими-то странном образом преследовало его. …Однако Тилл кое-чего не видел. Вернее кое-кого. Одну фигуру, выше его, но в светлых одеждах и темными локонами. Лишь одна девочка, правда, глазела на него, но ничего не говорила. Иван же приложил палец к губам, немного улыбаясь. – Не выдавай меня, хорошо? Теперь все было как надо. Они были рядом, он за спиной самого дорогого ему человека, а тот будет идти вперёд, не оборачиваясь. Теперь он не мог говорить с ним, нужный день прошёл. Но он все ещё был рядом. И он будет рядом. Столько, сколько на это потребуется времени. – Кажется… Теперь я точно нужен тут, да? Уже привычная слеза стала капать по его щеке и разбиваться, не долетая до земли. Сожалений не было. Разве только одно. И Тилл, в сердце своём, делил его вместе с ним на двоих. Жаль что они осознали эту любовь так поздно ___________________________________ Я решила немного пояснить за некоторые детали: 1) Помним да. Иван плачет, когда чувствоет себя любимым. 2) Момент с тем, что нельзя оборачиваться отсылка на популярный греческий миф, правда немного видоизменен. 3) Я случайным образом правельно выставила хранологию: события комикса было до событий "Karma". Это можно понять по тому, что ухо Тилла в клипе уже зажило, а в комексе мы видим, как его подстреливают. 4) Ну и момент со стеной... В некотором роде переработанная идея из "Бегущего в Лаберинте", где по итогу они делали как раз нечего подобное Буду рада отзывам 🙏