Танцы на стеклах

Одри стояла и задумчиво смотрела в окно, за которым тихо завывала вьюга, когда тишину в комнате внезапно нарушил стук в дверь. И пусть она не могла увидеть того, кто стоял на пороге, ее сердце тут же это почувствовало и, пропустив короткий удар, подсказало правильное имя, что отозвалось в груди знакомым теплом. Невольно улыбнувшись, она торопливо обернулась и пригласила его войти. А уже в следующую секунду увидела перед собой Микаэля, который, осторожно прикрыв за собой дверь, остановился на пороге. Ее взгляд тут же обеспокоенно скользнул по его лицу, однако, как и прежде, она увидела лишь маску сдержанного спокойствия, под которой он скрывал свои истинные чувства. И только лишь где-то в глубине серых глаз, напоминавших потрескавшийся лед, отражались тихая боль и бесконечная тоска, наполнявшие его изнутри. Глядя в них, Одри ощущала, как эти мучительные чувства передаются и ей, горьким ядом разливаясь по венам, и это сводило ее с ума. Убивало сильнее всех пыток, которые ей пришлось пережить. Не в силах выдержать его страданий Одри, забыв обо всем, бросилась к нему. В несколько шагов сократив разделявшее их расстояние, она молча притянула его к себе и сжала в объятиях так крепко, как только могла, пытаясь выразить все то, что не могли передать никакие слова. Микаэль на мгновение замер, словно в нерешительности, словно сомневаясь в том, что после всего заслужил это — эти объятия и утешение, — но тепло ее тела и глубокая нежность, читавшаяся в каждом прикосновении, всего за мгновение сожгли все его сомнения и страхи. Доверчиво прильнув к ней всем телом, он устало опустил голову на хрупкое девичье плечо и, прикрыв глаза, позволил себе забыться, утонуть в этой близости, ставшей для него таким необходимым спасением. Напряжение, что все это время сжимало его — не только уставшее тело, но и истерзанный разум, — в тисках, постепенно покинуло архангела, его плечи и спина, успокоенные ее теплыми ладонями, медленно расслабились, а бушевавший внутри пожар вдруг стих, оставив после себя лишь выжженную дотла землю. Все мысли куда-то исчезли, и осталась только приятная, почти блаженная пустота, в которой так отчаянно хотелось раствориться. Но вместо этого он предпочел раствориться в ней. Целиком, полностью, без остатка — в этот момент весь мир для него уменьшился до нее одной… или, быть может, было бы правильнее сказать: она стала для него целым миром? Миром, в котором не было ни войны, ни утрат, ни боли… Лишь бесконечная любовь и свет, что, окутывая, согревали его давно заледеневшую душу. Даже после всего, что с ней произошло, после всего, что пришлось пережить, Одри сумела сохранить в себе все то доброе и светлое, что когда-то в ней было, и это было настоящим чудом… Она была его чудом. Самым прекрасным, самым невероятным, самым самым. Пусть Микаэль и не верил в судьбу и давно уже разочаровался в Шепфа, но за нее — за подаренный однажды шанс встретить ее в своей жизни, — он был бесконечно им благодарен. Всегда, но в особенности сейчас, когда, прижимаясь к ней, жадно впитывая в себя ее тепло и запах, касаясь ее живого тела, начинал осознавать, что она — единственное, что у него осталось в этом чертовом мире. Она и Астрейцы. Пусть в этот момент он не вспоминал о Науме — все мысли о брате оказались погребены под ее искренней заботой, — осознание потери все равно неотвратимо наполняло его изнутри, заставляя цепляться за то, что у него еще было. За то, что он еще мог спасти. Его пальцы невольно сжались чуть сильнее на ее талии, прижимая Одри еще ближе к себе. Словно боясь, что стоит ему хоть на миг ее отпустить, как она снова исчезнет, оставит его одного. Теперь, после того как однажды он ее уже потерял, это казалось ему самым страшным кошмаром. Он не мог допустить этого вновь, не мог позволить ей вновь умереть… Стоило ему лишь подумать об этом, как его тут же накрыла волна животного ужаса. Уткнувшись лицом ей в шею, он внезапно зашептал ее имя. Тихо, сбивчиво, отчаянно-искренне, раз за разом повторяя его, словно какую-то молитву или заклинание. — Одри… А мысленно просил: «не уходи», «не оставляй меня». — Одри… Не произносил этого вслух, но одной лишь интонацией голоса признавался: «я не смогу… не смогу без тебя», «ты для меня все». — Одри… И клялся, клялся, клялся: «я сделаю все, чтобы ты была счастлива», «никто в этом мире не сможет мне помешать», «если придется, уничтожу небеса своими руками, но больше не позволю никому распоряжаться нашими жизнями» …И снова, и снова, и снова, и так пока не осталось воздуха в легких, пока не осталось слов, непомеченных его обещанием. И хотя ни одно из этих слов так и не прозвучало, девушка услышала и поняла каждое. И все они отозвались внутри нее ноющей болью. Ее душа болела за него. За того, кого она так искренне любила. За того, кто был готов ради нее на все. За того, кого она больше всего на свете боялась потерять. В этом страхе они были едины… Но он не стал говорить об этом, а потому не стала и она. Вместо этого она отдала ему всю себя, всю свою нежность, тепло и любовь, желая лишь одного — хоть немного облегчить его муки. Ее руки медленно гладили светлые волосы, успокаивающе скользили по плечам и спине, и с каждой секундой, с каждым новым прикосновением ему и правда становилось все легче. Словно она высасывала из него все плохое, а взамен дарила то, в чем он нуждался больше всего. Давно забытое ощущение покоя. Какое-то время он просто вбирал его в себя, пытаясь наполнить себя до краев, а, когда, наконец, вдоволь насладился, медленно и неохотно отстранился. Но объятия до конца так и не разорвал. Они оба застыли, глядя друг на друга, а вместе с ними, казалось, застыло и само время. Глаза Микаэля как-то странно блеснули в темноте, и Одри, присмотревшись, внезапно увидела растаявший лед, сквозь который пробивалась талая вода. Слезы… теплые капли неспешно стекали по его щекам, оставляя за собой едва заметные дорожки. Видеть, как архангел плачет было так непривычно и странно и в то же время она ощутила легкий волнительный трепет в груди от мысли, что он доверял ей настолько, что не боялся показать своей слабости… Желание еще не до конца сформировалось внутри, когда Одри, потянувшись к нему, уже коснулась пальцами его щек, бережно стирая с кожи влагу. Микаэль на секунду замер, не то растерявшись, не то наслаждаясь ее прикосновением, тихо, едва уловимо вздохнул, а после… неуверенно потянулся вперед. Время вновь замедлило свой ход, но в этот раз не остановилось окончательно: лишь растянулось до бесконечности, превращаясь в почти пытку. Одри смотрела, как его лицо неспешно приближалось, и не могла ни вдохнуть, ни пошевелиться, словно околдованная им. Она ждала, что он поцелует ее, однако вместо этого Микаэль неожиданно прижался своим лбом к ее. Между их лицами остались какие-то жалкие сантиметры, которые нестерпимо хотелось стереть коротким смазанным прикосновением губ, однако, чувствуя, что он собирается ей что-то сказать, Одри заставила себя проглотить это желание. Вместо этого она вновь провела ладонью по его щеке, наслаждаясь исходящим от кожи легким теплом. Микаэль же снова вздохнул и прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Прошло еще несколько мучительно долгих секунд, прежде чем она услышала его голос. Непривычно тихий, хриплый и наполненный искренней печалью, честностью, которая обезоруживала и в то же время резала по живому. — Я не заслужил тебя, Одри. Ни я, ни этот чертов мир… Сначала она не поняла, подумала, что ей послышалось. Но, глядя в ему в глаза, такие же серьезные, что и всегда, лишь разбавленные невысказанной тоской, осознала, что, кажется, он и впрямь произнес это вслух. Досада неприятно царапнула грудь, однако почти тут же сменилась грустной улыбкой. Не отрывая взгляда, она аккуратно обхватила ладонями его лицо и, прежде чем коснуться поцелуем его губ, с тихим смешком прошептала: — Не говори ерунды, Микаэль. Ты заслуживаешь гораздо большего. Поцелуй вышел коротким, но полным нежности и мягкой ласки, которую она подарила ему в надежде избавить от тягостных мыслей. Однако, хоть архангел немного и расслабился, но печаль с его лица так и не исчезла. Оторвавшись от ее губ, он повторил ее движение, коснувшись ладонью ее щеки. Осторожно погладив, он медленно поднялся выше и, подхватив упавший на лицо длинный локон, заправил ей за ухо. После чего отвел взгляд в сторону. — Ты такая чистая, светлая, добрая, а я… Не давая ему договорить, она тут же его перебила. Твердо и непоколебимо. — А ты тот, с кем обошлись слишком жестоко, — еще один поцелуй, — Тот, кому не оставили другого выбора, — и еще, — Тот, кто пережил столько боли и горя, но все равно продолжает бороться, — вновь коротко коснувшись его губ, она почти сразу же оторвалась и заглянула в глаза, теперь уже разглядев в них не тоску, а легкое удивление. Будто она сказала что-то невероятное. Захотелось закатить глаза, но Одри удержалась. Вместо этого она, придав голосу мягкой игривости, поспешила добавить: — Но самое главное… ты тот, кого я безумно люблю и никакие слова этого не изменят. Поэтому прекрати нести эту чушь, я все равно в нее не поверю. И на этот раз ее слова подействовали безотказно. Внезапно забыв обо всем, что только что говорил, Микаэль коротко рассмеялся, а Одри, довольная произведенным эффектом, улыбнулась следом. Тяжелая атмосфера немного рассеялась, и им обоим стало легче дышать. Воспользовавшись этим, архангел притянул ее к своей груди и ласково коснулся губами ее макушки. Затем — виска. И тут же, не отрываясь, прошептал: — Я тоже люблю тебя, Одри. Так сильно, как никого еще не любил, — короткая пауза, а после еще одно признание, вырвавшееся из самых глубин его души, — Ты — лучшее, что со мной когда-либо случалось. Ты подарила мне утраченный смысл, и для меня это значит так много… Гораздо больше, чем ты можешь себе представить. На некоторое время между ними повисла тишина. Пока Одри осмысливала его слова, Микаэль вновь погрузился в свои мысли. Она поняла это, когда, обернувшись, увидела его лицо, на котором пролегла мрачная тень. Что-то, тяжелое и болезненное, мучило его, изводило, безжалостно терзало изнутри, и было не трудно догадаться, что именно. Тревожить его и бередить свежую рану, оставленную гибелью брата, не хотелось, но и притвориться, словно не заметила его состояния, она не могла. А потому, поколебавшись несколько мгновений, вновь потянулась к нему. Прижалась ближе, обхватила теплыми ладонями лицо и, поймав слегка потерянный взгляд, мягко прошептала: — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, и поэтому прошу — не вини себя за это. Ты сделал все, что было в твоих силах, чтобы спасти его, и… — И этого все равно оказалось недостаточно, — глухо ответил архангел, стыдливо отводя взгляд в сторону, — Я должен был спасти его раньше… еще тогда, когда только узнал, что он жив. Он ждал меня, надеялся, верил, что я приду, а я… я оказался жалким трусом. В его дрожащем голосе было столько неприкрытой горечи и искреннего сожаления… что она невольно почувствовала, что задыхается от внезапно обрушившейся на нее волны чужих чувств. Но все равно не отступила. Предпочла утонуть в них вместе с ним, но только не оставлять его одного. Бесконечные слова, полные сочувствия и утешения, вертелись в ее голове, раздирая ее на части: так много хотелось сказать… и так невыносимо сильно хотелось исцелить его боль. Но среди всего этого хаоса она предпочла выбрать самое простое, самое очевидное и… самое нужное. То, что он так отчаянно желал услышать. То, в чем он нуждался больше всего. — Знаешь, может быть, я и не знала твоего брата… но я верю, что он давно тебя простил и не хотел бы, чтобы ты винил себя. Ни за то, что случилось тогда, ни за то, что тебе пришлось сделать теперь… Поэтому не вини себя и ты. Коснувшись ладонью его груди, там, где под ребрами билось ангельское сердце, Одри почувствовала, как оно пропустило удар. Сглотнув вставший в горле ком, она вновь заговорила, и теперь ее голос звучал не просто уверенно, но настойчиво, пытаясь убедить его в том, во что всей душой верила сама: — Ты не убил его, Микаэль. Ты подарил ему освобождение. Все это время он был в аду, а теперь для него все закончилось. Ему больше не больно, слышишь? Последние слова она произнесла почти шепотом, с трудом пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы. Замолчав, она уткнулась носом ему в грудь и тут же почувствовала, как мужчина сильнее сжал ее в своих руках. Микаэль ничего не ответил, но в этом жесте она ощутила всю его безмолвную благодарность. «Спасибо тебе за то, что ты есть» Они простояли так еще несколько долгих минут, крепко, почти с болезненным отчаяньем прижимаясь друг к другу. Они больше ничего не говорили, но это было и не нужно. За них все сказало странное ощущение умиротворения, повисшее в тишине между ними. Микаэль был готов стоять так ночь или даже целую вечность, лишь бы только она была рядом, но, опомнившись, все же был вынужден отстраниться. Неуверенно сделав шаг назад, он скользнул быстрым взглядом по комнате, ненадолго остановившись на окне, за которым уже окончательно стемнело, а после вновь вернулся к ее лицу. Уже собирался что-то сказать, но Одри, словно прочитав его мысли, его опередила: — Останешься? Не ожидав этого вопроса — такого странного в своей простоте, непривычного в их новом мире, казавшегося почти неуместным в их диалоге, — Микаэль невольно растерялся. — На ночь? — на всякий случай уточнил он, неуверенный в том, что правильно ее понял. И это заставило ее улыбнуться. — Можешь, и на ночь, — кивнув, она вдруг шагнула вперед и обняла его за шею. После чего, приблизившись к лицу, торопливо добавила, — Но мне бы хотелось навсегда. И он… остался. Пусть не навсегда — никто из них двоих не знал, что их ждет дальше и чем все для них закончится, — но по крайней мере сейчас. Сейчас, которое полностью и безраздельно принадлежало им двоим: эта ночь, ее теперь уже их спальня и… взаимные чувства друг к другу, которые, пылая внутри, не давали им утонуть в темноте и дарили силы продолжать бороться. Потому что они знали, что вместе они могут справиться с любыми препятствиями и испытаниями. Потому что их любовь друг к другу была сильнее любой боли.