Единорог

— Нет, я никогда не поцелую тебя, Пьеро. Взгляд у Мальвины был, в действительности, грустный, но при том проходящий насквозь, стремящийся куда-то вглубь неё самой. Сладкая боль от её отказов в этот раз не пришла. В этот раз было в самом деле горько. Потому что не было больше и тени игры, не было надежды. А была печаль, какая-то вечная, безысходная. — Почему, Мальвина? Разве я так безнадежен? Разве так плохи мои стихи? Обычно она поджимала губы и смотрела на него, как будто сверху вниз. Говорила, что дело уж точно не в его стишках, которые она может и послушает позже. Колола именно так, как ему хотелось. Он сам не знал отчего… Это вдохновляло. Стихи после лились рекой. Но сейчас в её взгляде было другое. Будто она больше не здесь и её не касается ничто земное. — Если я поцелую тебя, мои волосы больше никогда не будут голубыми. Они станут светлыми, как у любой куклы, и тогда тебе некого станет любить. И она больше совсем не слушала. Ей стало все равно, как стене, Пьеро это видел. И что с этим делать он не знал.

***

Мальвина взглянула сквозь себя в зеркале. Очень глубоко ей все ещё хотелось плакать, но вчера что-то в ней изменилось так, что слезы больше не поддавались ни на какие уговоры. И она, и Пьеро знали, что никогда не станут парой. И он сам не хотел, безусловно. Милая игра в воздыхателя и холодную даму была куда естественнее, понятнее и веселее. Но теперь даже шанс на глубоко затронутое сердце был опасен. Вчера… Вчера вечером, вместо бабочки, в окно её домика влетела крошечная феечка. Маленький золотой огонёк. Села к ней в ладонь и поклонилась. Мальвина не очень удивлялась. Она видела таких феечек и прежде, хотя они редко выходили к ней. После бегства от Карабаса она встретила их впервые, и они успокоили ее: нет ничего страшного в том, чтобы жить в своём милом домике в лесу, ведь вокруг птицы, звери и насекомые, и все они обязательно помогут ей. Феечка будто повторила эту мысль: — Мы, феи, а с нами звери, птицы и насекомые помогали тебе, голубая госпожа. Помоги нам ты в этот раз. Иди со мной, пожалуйста, только сейчас, прямо сейчас, и одна. Конечно, Мальвина пошла. Не пристало ей отказывать в помощи тем, кто помог ей. Дорога шла как будто бы по солнечному лучу, но привела она в лес, слишком живой и зелёный для начала осени. С каждым шагом огонёк феечки блек и блек, пока она не стала совсем падать, обратно, в протянутую ладонь. На широкой лесной поляне было как-то темно. Казалось, отовсюду доносится плач, плач, жалобный звон… — Вот, голубая госпожа. Волшебство дрожит оттого, что серебряный господин в тоске. Он лежал в траве, и Мальвина сама не поняла, как не заметила его сразу. Это был конь, белоснежный и прекрасный с дивной серебристой гривой. Из его лба торчал серебряный, витой длинный рог. Конь ронял тяжёлые серебристые слезы и не вставал. Мальвина подошла. Он не поднял головы. Опустилась с ним рядом на колени, расправив пышную юбку. Он молчал. — Почему же он так грустит? От него не пахло конём. Ничем не пахло вовсе. И слезы, что он ронял, не напоминали слезы Пьеро вовсе. Они были горьки, и горечь их отравляла землю. — Прежняя госпожа покинула нас, она больше не могла оставаться. Это всегда слишком печально для него. Но если ты возьмёшь гребень и расчешешь его гриву, он будет весел снова. Так она и сделала. Даже её собственные волосы никогда не поддавались так легко, не выглядели такими шелковыми. Печальный единорог все реже ронял слезы. Все громче становилось вокруг — феечки взлетали в воздух, а звери поднимались с земли. Наконец, никто больше не плакал. Так все это показалось просто, что Мальвина сама не могла сказать, отчего тревожится. Было отчего. Когда последняя слеза упала на землю, единорог встал. Он встал и он тряхнул гривой, и он сказал — звука не было, но он сказал, сказал, разумеется! : — Я боялся, что ты не дождёшься нашей встречи, голубая госпожа. Боялся и хотел этого, ибо встретить меня равно счастье и несчастье. — В чем же тут несчастье, серебряный господин? — Мальвина сама не знала, почему говорит именно так. Непривычно и слишком медленно. — Я никого не способен отпустить или отдать. Если от меня уходят, я впадаю в тоску, и тогда волшебство умирает. Если же оно умрёт, в вашем мире куклы больше не будут похожи на живых детей, феи не станут летать, и животные утратят разум. Мальвина тихо ахнула, прикрыв рот ладонью. Ему не нужно было продолжать, все было ясно и так: уйти отсюда нельзя, или все, все, кого она любит, погибнут. — От меня нельзя убежать, но прежние, каждая прежняя госпожа, прятались от меня: они отдавали свою любовь кому-то из людей, и тогда не могли больше видеть меня, не могли больше и войти в мой лес. — Как же ты узнаешь, кто уже отдал любовь, серебряный господин? — Если бы ты полюбила, голубая госпожа, волосы твои утратили бы дивный цвет. Она молчала. Она никогда не удивлялась цвету своих волос, ведь, в конце концов, она была куклой. Такой её просто сделали по странной фантазии. Хотя, безусловно, они были и её гордостью, её отличием. — Что же… Мне делать, серебряный господин? — снова будто за неё спросил её голос. — Простись с теми, с кем тебе хочется. Возвращайся завтра на закате. И не плачь, ибо радость вытеснит горе. Твои друзья позабудут тебя, они станут людьми и вырастут как люди. Ты же будешь жить здесь, в моем лесу. У тебя будет свой домик, и все, что ты пожелаешь. Я же стану говорить с тобой, и любоваться тобой, и так будет всегда. Да. Всегда. Вчера она не смогла ужаснуться. Теперь, изменившись, ужас ощущала не так. Но все равно ощущала. Отголосок прежнего говорил ей, что так не лучше, чем у Карабаса. Но от того можно было бежать, здесь же выбрать можно было лишь смерть, и если бы только для себя одной… Кроме того… Как ни старалась, она не видела в единороге ни капли зла. Он был слишком честен. Он говорил о том, чего сам не способен изменить. Он не хотел… Во всяком случае, он старался не хотеть. Она ни с кем не простилась. Лишь позвала Артемона с собой — знала, что можно, — и ещё тихо спела сама с собой в ночном, пустующем театре. Больше уже никогда этого не повторится. Больше никогда. Она ушла в дивный лес.

***

Вечность умещалась в одном дне, граней которого ощутить невозможно. Светлый, весенний день длился и длился. Она позабыла свое имя — никто больше не звал её им, даже верный пес. Как зовут его она тоже не помнила. Не могла вспомнить, даже когда он куда-то пропал. Не могла понять, давно ли он пропал. Животные и феи пропадали, сменялись новыми, и только единорог был все тем же, и она — все той же. Он был весел. Она… Иногда с удивленьем находила в себе печаль. И уже не могла ответить, откуда она взялась, такая глубокая и крепкая. О прошлой жизни уже не помнилось. Когда она сказала о своей грусти, единорог ответил ей: — Верно, тебя утомила весна. Давай я покажу тебе зиму. И он отвёз её к зиме. Затем к лету. Затем к осени. Он возил её к горам и озерам, возил глубоко в моря и высоко в небо, пока, наконец, не сказал: — Теперь тебе известны все владения, и ты можешь гулять по миру сама. Только не потеряй своих волос. Она рассмеялась. Она больше не верила, что на такое способна. И она стала гулять. Все искала и искала, где захочется быть долго. Не могла. Не нашла. Зато нашла она людей. Они почти не видели её, но иногда она могла им помочь. Тем, кто нравился ей, она чистила одежду, а порой и комнату — только тем, кто просто не мог сам. Кажется, только то и веселило её очень долго. А потом… Потом её увидели. Увидел мальчик, с огромными грустными чёрными глазами. Долго-долго смотрел. Феечки звали её убегать, а она все стояла. Но едва повернулась спиной, как услышала то, чего быть не могло. — Мальвина… Ее имя. Её имя. Её настоящее имя. Оно прорвалось, будто разбило стекло. Воздух хлынул. Холодный воздух. Она поняла, она узнала его. Пьеро вырос. Забыв свой печальный образ, встретил другую. Но отчего не забыл её имени?.. Отчего, отчего?.. С каждым мигом она чувствовала, как возвращается. Видела, в самом деле, видела всю свою земную жизнь, и хотела, хотела получить её вновь. И смотрела с ужасом, как и бедный грустный мальчик белеет и становится все более, более кукольным. И на то, как становятся самыми обычными её волосы.