a fight in the playground

С раннего детства Мегуру был один. Друзей у него почти не было — он не то чтобы избегал людей, просто они избегали его. В нём было что-то странное, что-то непонятное. А сам он с детства знал: внутри него живёт монстр. Он просыпался только тогда, когда Мегуру касался мяча. При виде футбольного поля в его глазах, обычно отстранённых, вспыхивал жаркий, почти неестественный огонь. Стоило ему сделать первый, кажущийся небрежным пас — и всё, переключатель щёлкал. Монстр пробуждался. Сознание мальчика отступало на второй план, становясь лишь зрителем в собственном теле. Мышцы напрягались и расслаблялись сами по себе, ноги чувствовали каждый изгиб газона, каждый завиток ветра. Мяч становился не предметом, а продолжением его воли. Он обводил соперников одного за другим, легко, стремительно, будто против него играли не живые люди, а бледные, неуклюжие тени. Он жил футболом каждой клеткой, дышал им прерывисто и жадно, горел им изнутри ослепительным, пугающим пламенем. Но с годами детская увлечённость стала выглядеть чудачеством, а его гений — аномалией. Его неукротимый энитузиазм, его безудержная радость от игры — всё это стало раздражать окружающих, казаться неуместным и диким. Его улыбка, широкая и искренняя, которую он не мог сдержать, бесила их. А его игра, та самая, в которой он был свободен и прекрасен, — пугала до дрожи *** — Ты странный! — выкрикнул кто-то из толпы, когда Бачира снова прошёл всех и забил гол. Раньше такие слова не трогали. Он слышал их сотни раз. Но в этот раз крики подхватили другие — вся команда. Смех, шепот, тыканье пальцами. Слово «странный» эхом билось в голове, и что-то внутри Мегуру дрогнуло. Он хотел просто развернуться и уйти, унести с собой свою боль, но вслед ему полетели новые, отточенные как лезвия, слова. — Теперь понятно, почему у тебя нет друзей! — Да с таким как ты никто не захочет дружить! — усмехнулся один из игроков, скрестив руки на груди. Бачира замер на месте, будто вкопанный. В горле встал горячий, твёрдый ком, мешающий дышать. Мысли метались в панике, что сделать? Ответить? Попытаться отшутиться, сделать вид, что не больно? Или просто промолчать, проглотить обиду, как делал всегда? — Заткнитесь, — хрипло, почти шёпотом, вырвалось у него. Голос звучал чужим, сорванным. Он медленно, с невероятным усилием, повернулся к ним лицом. Его янтарные глаза, обычно полные огня, теперь были тёмными и неподвижными. Он вглядывался прямо в их довольные, злорадные лица, впитывая каждую ухмылку, каждый презрительный взгляд. Пальцы у него на руках сами собой, против его воли, сжались в тугые, костяные кулаки. Ногти впились в ладони. — Есть у меня друзья, — выдохнул он, и в этих словах была не правда, а отчаянная детская надежда. Один из парней, самый громкий, сделал шаг вперёд. На его лице расползлась широкая, сладкая и до тошноты фальшивая улыбка. — Ну да, конечно. Каждый мечтает дружить с таким существом, как т… Удар. Кулак Мегуру, движимый сжавшейся пружиной ярости и боли, со всей силы врезался в его щеку. Хруст кости о кость прозвучал оглушительно в наступившей тишине. Всё произошло быстрее, чем кто-либо успел осознать. Парень не успел даже договорить. Тишина, густая и звенящая. Сам Бачира отступил на шаг, ошеломлённый, не веря в то, что только что совершил. Его янтарные глаза расширились от ужаса. Он смотрел на свой дрожащий кулак, на побелевшие костяшки, а потом перевёл взгляд на искажённое гримасой боли и ярости лицо противника. Сдавленный крик вырвался из парня, он бросился на Мегуру, пытаясь дать сдачи. Толпа, еще секунду назад насмехавшаяся, в панике растворилась, образовав круг. Бачира, всё ещё действуя на рефлексах, инстинктивно увернулся от первого слепого удара, но второй, короткий и резкий, пришёлся точно в губу. Острая, жгучая боль пронзила его, и знакомый металлический привкус крови мгновенно заполнил рот. Глаза брюнета загорелись вновь, но не тем, привычно янтарным светом, а черным, черным бушующем пламенем, что сидело внутри парня. Мегуру вцепился в мокрый от пота воротник футболки противника и, используя всю свою мощь, резко толкнул его на землю. Под их ногами с сухим хрустом затрещала галька, разбросанная по краю поля. Он бил его, безостановочно, по щеке, по плечу, снова по лицу. Удары, вначале неловкие, становились всё сильнее, всё быстрее, обретая смертоносный ритм. Тот пытался отбиваться, закрыться, но Мегуру будто не чувствовал ответных тычков и ссадин. Его глаза горели диким, нечеловеческим блеском, дыхание стало тяжёлым и хриплым. — Не смей называть меня странным! — выдохнул он, почти рыдая, с каждым словом замахиваясь для нового удара. Кто-то на заднем плане закричал в панике, кто-то робко попытался подбежать и растащить их, но было уже поздно — алая, тёмная кровь уже капала на серую землю, оставляя рваные пятна. Удар за ударом — пока чьи-то сильные, испуганные руки наконец не вцепились в него сзади и не оттащили назад, отшвырнув от лежащего тела. Он стоял, тяжело дыша, грудью, из которой вырывались прерывистые, хриплые звуки. Его губы были разбиты и распухли, а пальцы заляпаны в чужой и собственной крови, которая медленно засыхала на сбитых костяшках. Толпа вокруг замерла в гробовом молчании, шокированная тем, что вырвалось на свободу из этого тихого, странного парня. А в груди у Мегуру, под рёбрами, где должно было биться испуганное сердце, всё ещё метался и бился тот самый монстр — опьянённый, радостный, безумный и, наконец, по-настоящему живой.