На старом диске

***

      Мама говорит, ужасы — это плохая пища для мозгов, которая разрушает сознание и порождает страхи. Она не понимает, что они совсем не пугают меня. Они щекочут нервы, как аттракцион, с которого знаешь, что в итоге сойдешь невредимым. Фильмы ужасов — это всего лишь ложь. Самая захватывающая в моей жизни ложь, от которой кружится голова.       Тот вечер пахнет остывшим чаем и советскими конфетами, которые пахнут пылью и детством. Лампа на кухне тускнеет–кажется, пора ее заменить. Мама надевает пальто, ее лицо в свете прихожей кажется серым и уставшим, будто выцветшей фотографией. Ее жизнь — это сплошные отчеты, бухгалтерские документы, подписи, печати. Она живет скучно, по линеечке, и я видел, как эта скука медленно засасывает ее.       —Срочный отчет, мой хороший... Я через часик вернусь, Леш. Просто посиди здесь один. Ты ведь точно не боишься?       Во рту пересыхает от предчувствия просмотра очередного страшного фильма, но я качаю головой: «Конечно нет». Страх — это стыдно, это признак слабости, детская эмоция, которую я в себе подавил. Дверь закрывается с тихим щелчком, и затем ключ щелкает в замке. Это было громко среди всей остальной тишины—густой, тяжелой, как вода в глубоком замшелом колодце, которая вот-вот поглотит тебя с головой.       Я залезаю на стул, силюсь, чтобы устоять на носочках и удержать в тонких, еще по-детски худых руках телевизор. Я аккуратно опустил старинный бабушкин раритет на стол в гостиной, протер с него пыль, снял с него кружевную салфетку, пахнущую стариной, и включил его и видик. Черно-белое шуршащее зерно поползло по экрану. Я нашел в коробке с дисками тот фильм, который еще не смотрел. Глупое название. Но там была она. Пугающая девочка с глазами — выжженными угольками на белом листе бумаги. Она не делала ничего особенного. Просто смотрела. Из каждого кадра, из каждой тени—прямо в тебя. То ли в душу, то ли сквозь нее, оставляя ледяной след.       Я укутался в плед, сделал глоток холодного, уже остывшего сладкого чая, стараясь дышать ровно. Ветер за окном выл, царапаясь ветками за стекло, будто просился внутрь, в тепло. Я утонул в фильме, как в черной воде, забыв, как дышать, как моргать и шевелиться. Перестал чувствовать диван под собой, забыл о времени, о том, что я один в квартире. Экран был не просто экраном. Он был окном, колодцем, озером... Чем-то манящим и запретным.       И в этот миг девочка повернула голову. Резко, не по сюжету, не так, как было задумано. Ее шея хрустнула с сухим щелчком, который я услышал не ушами, а кожей. Ее взгляд, плоский и безжизненный, как у мертвой рыбы, уперся в меня. Настоящий. Осмысленный. Узнающий.       Холодок, тонкий и острый, как игла, пробежал по позвоночнику.       —Нет, —просипел я, и мой голос был чужим, тонким, как паутинка.       Ее рука, бледная, с синеватыми прожилками, медленно оторвалась от экрана. Не как голограмма. Плотная, холодная, от нее тянуло мертвенным морозом подвала и сырой земли. Пальцы, тонкие и бледные, потянулись ко мне, заполняя собой все пространство между нами.       Я хотел закричать, отпрыгнуть, но мое тело стало ватным, парализованным страхом, который я так тщательно отрицал. Я мог только смотреть, как эта рука приближается ко мне, заполняя густой, пугающей энергией все пространство комнаты, вытесняя воздух. Шепот послышался не из динамиков, а прямо у меня в голове, скребущий по изнанке сознания:       "Одной так холодно. Останешься со мной. Навсегда."       Мир заплыл колышущейся пеленой. Я почувствовал головокружительное падение, будто проваливался сквозь диван, сквозь пол, сквозь слои реальности. Звуки—вой ветра, тиканье часов—исчезли, сменившись оглушительной, давящей тишиной, в которой стучала только моя кровь в висках. Я стоял на холодном, липком от влаги каменном полу. Воздух пах сырой землей, плесенью, чем-то мерзким, как гниющее мясо.       Я был не дома. В ее мире. В мире, где не было мамы, чая с конфетами и тусклой лампы на кухне.       Она стояла в сантиметрах от меня. Ее платье касалось моего колена, а ткань была шершавой и мокрой. В ее руке, с мертвенной белизной, блестел глухим отблеском наручник. Одна скоба уже сомкнулась на ее запястье, впиваясь в синюшную, почти прозрачную кожу. Дикий, животный ужас, вырвал меня из ступора. Я закричал, заревел, как зверь. Я хотел, чтобы хоть кто-то забрал меня. Нечеловеческим, сорванным голосом, я звал маму, бога, кого угодно, готовый на все за спасение. Я рванулся назад, пытаясь выдернуть руку, но ее пальцы сомкнулись на моем запястье, как тиски. Их прикосновение было, как прикосновение трупа, обжигающим своим леденящим холодом.       "Не уходи. Ты мой друг."       Щелк...       Он отозвался в моих зубах, в висках. Короткий, металлический, финальный. Холод стали впился в мою кожу.       И тут началось самое страшное. Не испуг, не паника. Осознание.       Я с отчаянием дернул за цепь со всей силы. Боль, острая и рвущая, пронзила руку, но звено даже не дрогнуло. Я дернул снова и снова, рыдая, захлебываясь собственными слезами и слюной. Я умолял ее, обещал ей все на свете, пытался вырвать скобу из стены, чтобы оторвать этой скобой свою руку, но все было бесполезно. Она просто смотрела на меня своим пустым взглядом, и в ее зрачках не было ничего. Ни злобы. Ни радости. Лишь бездонная, всепоглощающая пустота, в которой тонули мои крики, мои надежды, мое прошлое, моя мама...       Она потянула за цепь. Слабый, но неотвратимый рывок. Я, спотыкаясь, сделал шаг. Потом другой. Она вела меня по бесконечному, темному коридору, стены которого словно дышали, и ее холодные, цепкие пальцы сплелись с моими.       "Навсегда",—прошептал ветер в этих стенах. Или это был ее голос, въевшийся в мою голову?       Иногда, сквозь толщу этого кошмара, доносится призрачное, искаженное эхо моего старого мира. Я слышу, как хлопает дверь в прихожей. Слышу мамин отчаянный, разрывающий душу крик: «Леша! Сынок! Где ты?!» Я чувствую запах ее духов, знакомый и такой далекий.       Я открываю рот, чтобы крикнуть, чтобы сказать, что я здесь, всего в двух шагах, за тонкой, невидимой пленкой реальности, которую нельзя разорвать. Я хочу обнять маму, прижаться к ее груди, стереть слезы с ее щек, сказать, что я жив. Но мертвая девочка сжимает мою руку, и мой голос замирает, превращаясь в беззвучный стон, в шепот пыли. Я всего лишь тень. Призрак. Пленник. Ее вечный друг, прикованный к вечности, которая пахнет смертью и одиночеством и не имеет ни начала, ни конца.       Я брожу за ней уже недели, месяцы, а может, годы, слыша, как сквозь воду, слезы мамы, голоса полиции, заключение о пропаже. Мне уже все равно, что станет со мной. Я хочу, чтобы мама забыла обо мне совсем. Чтобы ей не было так больно. Чтобы ее жизнь снова стала скучной и спокойной. Потому что я уже не выберусь. Я понял это по редким, пустым взглядам моей мертвой спутницы. Я уже поседел. Я видел это в отражениях ее глаз. Может, от страха, может, от вечной старости, что царит в этом месте. Сколько я здесь – мне не ведомо, время здесь потеряло смысл.       Но я знаю одно. Знаю каждой клеткой своего онемевшего от постоянных блужданий тела. Это не фильм. Фильмы когда-нибудь заканчиваются, и ты возвращаешься в свою комнату, где пахнет чаем. Это—нет. Это–навсегда.