Dr.USA

4:00

      Холодный коридор с длинными путями к другим темным, безжизненным коридорам. В них ничего не видно. Белая, легка ночнушка и тапочки, шуршащие по бетонному полу — не самый лучший вид холодным утром, но медсестры меня торопили, пришлось пойти, не переодеваясь. Легкую дрожь и прохладу можно перетерпеть. На основной дороге в процедурный кабинет тусклый свет, местами пропадающий, наганял тревогу. Этаж под землей и так мне не нравился. Пахнет спиртом. Этот запах никогда не ассоциировался с чистотой, только с предвещанием боли. Меня тошнит. Сдать все анализы и пройти процедуры, а затем можно позавтракать и погулять.       Кабинет для сдача анализов я помню. На моем этаже, в конце коридора. Всегда открытая дверь с шебушной медсестрой. Её я не помню. Только резиновые перчатки, и резкие жестикуляции. Мне брали кровь на тип. Первый положительный. В этот раз взяли из вены и из пальца. Быстро, почти безболезненно, но шприц с венозной кровью лопнул, бордовая, горячая, вязкая жидкость потекла по моей руке и капнула на белую ткань. Она цокнула, пришлось брать второй. Стирильной ватой убрала следы и согнула в локте на пару минут. Тошнота усилилась, но сонливость прошла.       Мне рассказали куда идти. Три этажа вверх и на другой край больницы. Лестница без освещения, широкая. Шуршащие шаги отдавались эхом по бетонным ступенькам. Помещения в этом месте мне казались неприлично большими. Руки скользили по пелирам из дерева. Местами гладкая, а иногда шероховатая. Краска потрескалась и впивалась в подушечки пальцев.       Полумрак. Сюда не пришли медсестра. Сказали я самостоятельно разберусь, а меня не будут смущать. Снова полупустая, огромная комната, только со шкафами в которых препараты, закрытые на ключ, и готовая ванная с песочными часами на тумбочке. Я разделась, завязала белые волосы в пучок. Перевернула стеклянную ёмкость, и тонкая струйка песка потекла вниз. Медленно легла в теплую воду. Согрелась. Вдыхая сладковатый запах, расслабилась и закрыла глаза. В санаториях тоже прописывают водные процедуры и бани с ароматическими маслами, эта была по продолжительности долгой.       Тошнота после голода вернулась. Никогда не буду пропускать ужины. Легкое, неприятное головокружение накатило теплой волной. Сладковатый пар стал вязким, густым и удушающим. В висках застучало. Я зажмурилась, пытаясь поймать глоток воздуха. Лёгкое пошатывание превратилось в острую боль, сжимающую горло. Процедура длилась ровно до того момента, как последняя песчинка пересыпалась в нижнюю колбу песочных часов.       Плывущие стены заставили меня паниковать. Как мне казалось пошевелиться было практически невозможно. Я медленно села в ванной, вода волнами билась о края. Перелезла через бортик и слегка поскользнулась. Ступни нащупали мягкое полотенце на полу. Медсестра не пришли, я оставила всё как есть.       Дошла до столовой, запах еды был теплый, мучнистый, резкий после голода. Стоило есть медленно и аккуратно, не напрягая желудок. Это случалось не сразу, с минутной задержкой. Первая волна тошноты накатила при попытке поднести ложку овсянки ко рту. Резкий спазм. Рвота началась по пути в туалетную комнату. Я не успела добежать. Меня вырвало прямо в холодной, вылизанной до блеска раковине, на которую я успела облакотиться, глотая воздух.       Судороги, холодный пот и Россия уже на кафеле. Сильное головокружение, спазмы, головная боль были настолько невыносимыми, что хотелось, чтобы кто-то застрелил меня, лишь бы закончить эту агонию.       Америка открыл дверь в уборную. Остановился на пороге, его взгляд скользнул по трясущемуся телу на полу, по следам рвоты и желчи в раковине, он вздохнул и поднял брови. Шагнул вперед. Америка не бросился к ней. Сначала подошёл к раковине и включил воду. Мощная струя с гулом и шумом унесла в слив следы её «неловкости». И только тогда он наклонился. Взял на руки без усилий исхудавшее тело. Одной рукой обхватил её под спину, другой — под колени, поднимая с холодного кафеля и прижимая к своей груди. — Котёночек, — его голос звучал почти нежно, пока рукой, той, что придерживала спину, он выключал воду, наступила оглушительная тишина, — нужно было позвать какого-нибудь, когда тебе плохо.       Он посадил Россию в кресло в своём кабинете и занял позицию перед ней, скрестив руки на груди. Взгляд безэмоциональный, пристальный, казалось, он не моргал. Профессиональная озабоченность и легкая досада: — Ты должна понимать — то, что случилось — последствие твоего старого состояния. Тот самый рецидив, из-за которого ты изначально оказалась в этих стенах. Острая интоксикация невыясненной этиологии (причины возникновения) на фоне ослабленного иммунитета и психосоматической лабильности (неустойчивости). Проще говоря, твой организм сам производит токсины при стрессе. А ванная... — он сделал легкий снисходительный жест рукой, — ванная как раз была призвана это купировать. Тёплая вода с мягким седативным компонентом (успокаивающем или тормозящим нервную систему) должна была расслабить тебя и предотвратить приступ. Но твой организм среагировал парадоксально. К сожалению, такое случается. — Там был приторный сладкий запах. Какая-то дымка. На вопрос о летучем веществе он ответил с лёгким презрением к такой "неграмотности": — Сладковатый запах? Милая, это был аромат лаванды и валерьяны — классические релаксанты. Твоя нервная система исказила восприятие. Это подтверждает психосаматическую природу твоего состояния. Тебе не становится хуже от лечения, ты сама делаешь себе хуже.       Он произносит это, уже достовая аппарат, лежащий на кушетке, с легкой, делой улыбкой: — Мы пропишем тебе ингалятор. В течении дня подышишь три раза. Это поможет отчистить легкие и снять спазм бронхов от последствий твоего... маленького срыва. Сделает твоё дыхание свободным, остановит тошноту. Совсем.       После завтрака и обеда третий ингалятор был с ядом. Ему интересно наблюдать за реакцией. Следующую такую ванную с летучим вещесвом делать нерационально. Как же Америка хотел наблюдать за картиной: поднимающийся сладкий пар, головокружение и обессиленное тело, пытающееся выбраться. Искусство. Возможно и наблюдал. Россия начнет подозревать после повторения, а попробовать дышать им через ингалятор — самый доступный способ. Ни на что не повлияет. Единственный, кто может спасти — это я. А отличить яд от лекарства не сможет и медицинского образования не имеет. Не рассмотрит камеру небулайзера (ингалятора) и какие жидкости вливались. Верит во что угодно. Абсолютно контролируема.       Америка сидел в своём кабинете, разглядывая графики изменения анализов пациента, когда прозвучал легкий стук в дверь. — Входи. Ты хорошо выглядишь. Цвет лица вернулся, — жестом приглашает её в кресло, где уже был приготовлен небулайзер, — Полагаю, уже почувсвовала насколько легче становиться после сеансов? Россия надела маску, когда аппарат загудел, наполняя трубки сладковатым туманом, он откинулся в кресле напротив, внимательно наблюдая за её реакцией. Америка видел, как её пальцы, непроизвольно впивающиеся в подлокотник, ослабевают, как веки начинают тяжелеть. Ходом сложного на предсказуемого эксперимента. — Дыши глубже, — мягко напомнил он, — Всё хорошо. Я рядом. Все сиансы Америка мягко успокаивал и говорил приятные вещи, когда она сидела на процедуре, дарующим временное ослабление отравления.       Она рвет с лица маску, порывисто и беспомощно. Дыхание сбито, а в глазах панический стеклянные блеск. Девушка соскальзывает с кресла на пол, мышцы отказываются слушаться. И в этот миг, пока её взгляд устремлён в пустоту и не видит его, на губах США на мгновение появляется сдержанная улыбка. Научное удовлетворение.       Он тут же сглаживает выражение лица, встает и делает шаг к ней. Когда Россия пытается подняться, её тело снова пошатывается. Америка силой, почти грубо, хватает её под руку, чтобы поставить на ноги. Его пальцы впиваются в её плечо так, что останутся синяки. Америку не волнуют такие мелочи. — Нерационально, Россия, — его голос звучит ровно с укором, — снимать маску до конца процедуры. Она дезорентирована, упала в кресло. — Раз тебе плохо, то конечно. Есть другое средство. Но то что ты не можешь выдержать обычную процедуру — плохо. Укольчиков боишься? — делает паузу, — А у тебя нет выбора.       Для выведения токсинов ингаляции недостаточно. Да, она нужна, но не является методом лечения. Америка всего лишь отсрочил её смерть. Так как была "введена" двойная доза, чтобы не погубить понравившегося, начатого пациента, пора вводить антидот.       Он подходит к процедурному столику, где на стирильной лотке разложены: одноразовый шприц с длинной иглой, пробирка с прозрачным раствором-антидотом и вата со спиртом. Пальцы, в латексных перчатках, движутся без суеты, наливая раствор в шприц, и легким движением выпуская пузырики воздуха. Холодный блеск иглы под светом лампы. — Дай руку. Не бойся, будет больно всего секунду. Не ждет добровольного согласия. Его левая рука уверенно обхватывает её предплечье, фиксируя его на столе. Пальцы находят вену на сгибе локтя. Тёплую, пульсирующую под кожей. Сначала резкий запах спирта, холодное, освежающее прикосновение ваты. Затем тугое перетягивание жгутом выше, отчего вена наливается и проступает чётче. Он вводит иглу под острым углом быстрым, отточенным движением. Возникает короткая, жгучая боль, сменяемая ощущением глубокого проникновения и нахождения инородного тела внутри. Когда игла оказывается в вене, он ослабляет жгут и медленно, неотрывно глядя ей в глаза, начинает давить на поршень. По вене растекается странное тепло, а после волна ломоты в мышцах, словно тело наливают свинцом. Начинает работать противоядие, вытесняя яд из клеток. — Видишь, уже лучше, — он говорит ровно и тихо, вынимая иглу и прижимая вату к ране, — Теперь яд выйдет с мочой. Почкам придется поработать. — Я не дойду до полаты. — Я знаю. Говорит с нежностью, всё ещё прижимая вату к её руке. Его хватка не ослабевает, она — единственное, что не дает ей рухнуть на пол. — И не должна. Он знал, что ей неспокойно. Тело россиянки ослабленно ядом и антидотом. Поэтому Аме не повел её в палату. Он привел в смежную со своим кабинетом комнату. Небольшую, с затемненными окнами и глубоким кожаным диваном. — Ложись. Россия рухнула на прохладную кожу, не в силах сопротивляться. И тогда он сел рядом, разрешив ей себя обнять. Россиины руки, слабые и неуверенные, обвили его талию, а лицо прижалось к груди, пахнущей сиирильным халатом и слабым, мягким, сладким парфюмом. Он же методично, почти отстранённо гладил её плечо. — Ты — самый дорогой пациент. Такая маленькая, хрупкая девочка... И такие несправедливые недуги. Его голос звучал как шёлк, обволакивая каждое слово ложной нежностью. Продолжил гладить её плечо, но его пальцы чуть задерживались на свежем синяке от иглы, будто отмечая свою работу. Америка дал понять, что его близость — это награда, которую нужно заслужить страданием.