Охотники за городами-призраками

      — Алмазы! Ха! — раздался в Даниных наушниках победный возглас.       — Да нет… Пиздишь, ачивки не было! — раздался поверх него голос Балашихи.       Химки откинулся на спинку своего кресла, вздыхая с неподдельной досадой. В чате, и правда, отобразилось:

[MaGGnetizM получил достижение [Алмазы!]]

      — Это идиотизм! — простонал Даня, закрывая лицо руками. — Почему каждый раз, когда мы создаем новый мир, ты…       — …Я всегда богаче вас всех? — закончил за него с гордостью и издевкой в голосе Магнитогорск. — Наверное потому, что здесь решает не богатый батя, а прямые руки; уж с металлами-то я умею обращаться.       — Читер, — буркнул Балашиха.       — Ты создавал мир, какие у меня могут быть читы?!..       Типичные для них выходные.       Обычно они играли чуть другим составом; больше москвят, немного ленобласти, и все; но сегодня, после тяжелой трудовой недели, проснуться хоть во сколько-то божеское время смогли только Даня с Борей, и единственным, кто отозвался, оказался Серега.       Серега, который был невыносим, когда что-то у него получалось лучше, чем у столичных. В танки они ему больше даже не предлагали.       Даня приоткрыл глаза:

[MaGGnetizM получил достижение [Осыпь меня алмазами]]

      — …Да не мог ты уже столько собрать без читов! — продолжал орать в наушниках всегда легко выводимый на эмоции Балашиха.       — Не моя вина, что вы ущербные, когда нужно добиваться чего-то самим, — продолжал раззадориваться Татищев.       Химки уже научился не слушать эти уколы с его стороны. Он потянулся в своем кресле и сладко зевнул.       В конце концов, не слушать же того, у кого нет даже лицухи.       Послышалось шипение.       Бум.

[DanMSK был взорван крипером.]

      Даня подскочил, быстро нашел мышь, но было уже поздно; экран был красным, а посередине горела большая кнопка “Возродиться”.       В наушниках послышался дикий ржач Сереги:       — Настолько?!       — Заткнись, я был АФК, — пробурчал Химки, возрождаясь.       — Да что вы вообще можете? Откуда руки растут? — ухахатывался Магнитогорск, мчась к спавну. — Хорошо, тебе нужнее. Забирай, принцесска. Не дорос еще во взрослые игры играть, ламер!       — Я просто не выспался сегодня, — начал защищаться Даня.       — Приносить кофе бате так тяжело, наверное; действительно, совсем с ног сбился, — фыркнул Татищев.       У Московских дернулся глаз.       У обоих сразу, не смотря на то, что находились они в десятках друг от друга километров.       Эта неделя была настоящим бюрократическим адом; Москва уезжал на саммит столиц на целых пять дней, а потому, несмотря на наличие у столицы заместителя, царил хаос; Петербург брал на себя бразды правления страной, но не городом Москвой, его областью и Центральным федеральным округом.       Это было ужасно. Стараясь нигде не подвести, москвята сбились с ног, пытаясь держать под контролем сотни мероприятий, планов и входящую отчетность. Как назло, именно на эту неделю выпали и прорывы труб, и штормовой ветер, вырывавший в столице деревья почти с корнями, и открытие новых станций метро; и все это даже без возможности посоветоваться с Москвой, находившимся в другом часовом поясе в компании ищущих любую его слабость городов.       Закончился этот кошмар только вчера. Именно поэтому других москвят онлайн сейчас и не было.       Они отсыпались. Отходили.       Но Магнитогорск сложности такой работы никогда не понимал.       — Я вот, как батя — хожу на завод, — продолжал тот тем временем. — Может, пока и не рисую им новые чертежи, но подмастерья у меня уже были; настоящая мужицкая работа. Вот я — устал, а вы, неженки…       — То, что делаешь ты, обычно делают люди, у которых не хватило мозгов поступить на что-нибудь нормальное, — начал раздраженно Балашиха. — Ты ни на что не влияешь и ни к чему не допущен. Заткнись.       — Ну-ну, — совершенно не впечатленно протянул Сережа. — А вы вот прямо дохрена допущены государством управлять.       — Между прочим, я отвечаю за то, в каком виде Москва появляется перед всеми, — заявил Боря. — Для международных встреч это…       — Гордишься тем, что ты — профессиональная швея? — зашелся новым приступом смеха Магнитогорск. — Носки мне зашей!       Несмотря на то, что, в отличие от зауральского холопа, значение внешнего вида в официальной среде Химки запомнил назубок, нельзя было не признать, что, если Боря хотел показать свою важность такому непробиваемому, как Татищев, козыри были другими.       — А я могу отменить любую поездку Москвы, если захочу. Или поменять место назначения с Санкт-Петербурга… Да хоть бы и на Магнитогорск, — похвастался своим допуском Даня.       И не важно, что отец просто заставлял его бронировать себе места на каждый пятничный сапсан в Питер. Почти правда же.       — Ну вот это уже что-то, — уже чуть подуспокоился Магнитогорск. — Но это делает тебя просто секретаршей.       Химки начинал закипать.       — А я сижу на звонках о военных учениях, — решил затмить Химки брат. — Слышу все, что было, есть, и будет; вам такое и не снилось. Знаю даже, что американцы собираются опробовать новый танк…       — Ничего себе! — воскликнул теперь уже действительно заинтересованный Татищев. — Какой? Совсем новый, или модификация?..       Даня закусил губу.       Он был важнее. Да, он не знал, где там какой танк, но он один из немногих, кто оставался хоть на какое-то время сидеть в отсутствие отца в его личном кабинете, сердце управления всеми российскими воплощениями городов. Но он не то, чтобы должен был об этом сильно распространяться.       — …Короче, я не знаю, где и когда, но точно танк, и точно…       — А я могу беспрепятственно проходить в зоны отчуждения и закрытые города! — выпалил Даня. — Один!       Их звонок затих; сначала Московскому даже показалось, что у него зависло.       — Гонишь? — переключил свое внимание Татищев. — В любую? Прям в зону отчуждения?       — Е-естественно, — заикнулся Химки, молясь, чтобы это списали на пролаг Скайпа.       — Да не, блеф, — отмахнулся Боря. — Никогда не слышал, чтобы туда кто-то ходил.       Это было правдой. В зоны отчуждения действительно никогда и никто не ходил. Было нельзя.       Столицы вроде могли, но, кажется, там не бывал, хоть и мог, даже Москва.       Но отступать уже было некуда.       — Конечно, ты никогда не слышал, — решил Даня играть до конца. — Тебе не положено такое слышать. Не дорос.       — Пиздишь просто.       — Неа, — тому, насколько уверенно звучала его ложь, удивился даже сам Химки.       Повисло напряженное молчание; Балашихе было нечем крыть.       Такое и покрыть-то нечем.       — Проведешь нас в Чернобыльскую зону отчуждения? — спросил Магнитогорск.       — Не проведет, — быстро ответил за брата Боря. — Потому что пиз…       — Проведу, — заткнул его Химки.       — Кайф. Жду дату и координаты, — сказал Сережа, и отключился, не прощаясь.       Даня с Борей остались в звонке одни, и первый почувствовал себя теперь загнанным в угол.       Заигрался. Сам себя загнал в капкан.       — Что, победил меня, да? Мы оба знаем, что у тебя нет такого допуска, — со злорадной улыбкой в голосе слащаво протянул Балашиха. — Он будет смеяться над тобой всю оставшуюся жизнь.       — Сшей себе лучше запасные трусы, ткач, — выплюнул Даня. — Они понадобятся тебе, когда ты впервые встретишь город-призрак.       Боря осекся, услышав упоминание своего давнего страха, и вышел из звонка тоже.       Химки же остался один — думать, как не ударить в грязь лицом.       Его репутация висела на волоске.

***

      — Я не боюсь, — заявил уже пятый раз за их поездку Боря.       — Ага, — отмахнулся Химки. — Скажешь это призраку Чернобыля.       — Заткнись блять, — прошипел Балашиха с заднего сиденья. — Просто замолчи. Городов-призраков не бывает.       Сам Даня боялся, на самом деле, даже больше, чем его брат; правда, совсем другого. В его потной от нервов ладони был сжат старый пропуск отца, стащенный из ящика его стола накануне; простая белая картонка с совсем трухлявой фотографией, на которой было почти не различить черт, кроме светлых волос и голубых глаз. Там был номер и штрих-код, должны были пропустить; но вот далеко ли они уйдут, если пропуск решат вдруг пробить по всем правилам, было большим вопросом.       Его страх был куда более реален и жесток, чем у Бори. Его страхом было то, что его авантюру раскроет отец.       Что будет? Ну, в худшем случае, город Химки перестанет существовать и станет Химкинским районом города Москвы.       Все лучше, чем век унижений от Магнитогорска, который он получит, если сдаст назад сейчас, уже пообещав провести его на место из любимого сериала.       — Города-призраки, так-то, бывают, — подал голос сидящий за рулем Татищев. — Я был в одном, в Пермском крае. Батя возил показать, что будет, если весь город прокурить; в образовательных целях, короче.       — Да он не про то, — махнул рукой Химки. — Он про воплощения покинутых городов.       — Воплощения? — нахмурился Сережа, после чего, поправив зеркало заднего вида так, чтобы в нем стало видно сложившего руки на груди Балашиху, на всякий случай проговорил, как для младенца. — У разрушенных городов нет воплощений. Они умирают. Стыдно не знать, в свои-то сто пятьдесят.       Балашиха не ответил, уставившись в окно на проносящийся в нем сплошной темный лес.       — Почему мы вообще едем в такое время? Я ничерта не вижу дорогу, — выругался Татищев, когда арендованная где-то на белорусской границе машина снова подпрыгнула на незамеченной яме.       Тут пришло время молчать Дане.       Дело было в том, что он надеялся, что ночью работать на КПП будет кто-то не слишком ответственный, и решит среди ночи не беспокоить службу безопасности лишними перепроверками. Возможно, это было и глупо; но такая мера предосторожности была единственной, что пришла Химки в голову перед этой поездкой.       — А что, темноты боишься? — все же ответил Магнитогорску он.       — Я вообще ничего не боюсь, — заверил его Татищев.       — Вот и не выебывайся, — заключил Данила, сворачивая этот разговор.       От КПП они остановились немного поодаль, выключив фары.       Даня, выйдя из машины и захлопнув дверцу, возможно, чуть сильнее, чем было нужно, пихнул пропуск отца в карман и вытер вспотевшую ладонь о шершавую ткань джинс. Было свежо, даже почти прохладно; от поднимающегося ветра шелестели листья и скрипели ветки, и если на дороге, по которой они ехали сюда, и на проходной еще было хоть какое-то освещение, то вот лес в зоне отчуждения на этом месте выглядел совершенно непроглядным.       Ну и пусть там нечего ловить. Быстрее уйдут — отец с меньшей вероятностью что-то узнает.       Быстро оглядев забор, он приметил место, где можно было пролезть; бросив взгляд в сторону пропускного пункта, увидел блеснувшую в свете фонаря ручку стоящего внутри зоны велосипеда; видимо, из тех, на которых каталась охрана, чтобы не тревожить лесную жизнь гулом автомобильного мотора.       Обернувшись к своим спутникам с непринужденным и уверенным выражением лица, он сказал:       — Лезьте там; надежнее пролаза нет. Со мной вас не пустят, я-то примелькался, а вы двое тут чужаки. Я достану нам транспорт; встретимся на главной дороге от поста, метров через десять. Усекли?       У Магнитогорска глаза сияли азартом и энтузиазмом, и он послушно кивнул, забывая всю свою обычную наглость и ради такого приключения готовый подчиняться даже Даниле Московскому; Боря же не был так же рад:       — Подожди, мы все полезем?! — приглушенно воскликнул он. — Я думал, мы с Серегой со стороны посмотрим на то, как ты войдешь и выйдешь!       Видимо, он до конца надеялся, что Даня, все же, блефует.       Победа была сладка, и Химки не стеснялся ее смаковать:       — А как же иначе тебе призраков показывать? — спросил Данила легко. — Лезьте давайте; встретимся там.       Татищев чуть ли не поскакал к указанному пролазу; Боря поплелся за ним с заметной неохотой.       Данила же, отойдя в сторону КПП и на всякий случай обернувшись, чтобы проверить, что его друзья уже скрылись из виду, пригладил свои волосы назад, насколько это было возможно сделать с помощью одних лишь его рук и собранной с травы под ногами ночной росы. Посмотрев на себя во фронтальную камеру телефона — похож, вроде, — он, глубоко вдохнув свежий воздух и мысленно обратившись ко всем высшим силам, которые только смог вспомнить, зашел на пропускную.       Сторож дремал. Хорошее начало.       Собрав всю мужественность и смелость в кулак, Даня гаркнул, подражая отцу:       — Почему спим на посту?!       Тот дернулся, распахнул глаза и упал со своего раскладного стула набок, глухо и болезненно вздыхая. Спустя всего секунду он поднялся на ноги, все еще сонный — на вид он был совсем еще молод, наверное, неопытен, — отдал честь:       — Прошу прощения!       Дане было его, с одной стороны, жалко, с другой — такой минутой в обличии своего отца он наслаждался сполна. Но ничего из этого он показывать не стал; по опыту знал, что от кого-то выше званием холодное молчание после ошибки выглядит куда внушительнее.       Вместо этого он просто хмуро показал пропуск из своих рук.       Сторож протянул за ним руку; это было нехорошо. Если сейчас заметит несоответствие…       — Я тороплюсь. Шевелитесь, — вырвалось строгое у Дани, и все еще не до конца проснувшийся сторож еще раз отдал ему честь.       — Проходите, Михаил Юрьевич! Вам должны были прислать машину? Извините, сейчас я позвоню, только…       — Это была проверка, — осек его Данила, сам не зная, откуда берет весь этот бред. — И Вы меня не обрадовали. Я возьму велосипед у Вас на улице; ждите звонка с разбором полетов в ближайшие дни.       — Конечно, Михаил Юрьевич. Еще раз извините.       Даня вышел из КПП уже со стороны зоны отчуждения, не веря в свою удачу; когда он думал, что лучше уже быть не может, он увидел, что старых велосипедов тут валяется настолько много, что пропажу нескольких никто не заметит.       Черт побери, у него ведь даже не забрали отцовский пропуск! Пробивать не по чему!       Он вышел сухим из воды!       На лице непроизвольно расцвела широкая улыбка, и ночной воздух перестал казаться таким уж холодным и режущим легкие; даже три велосипеда одновременно катить ему показалось легче легкого.       Сегодня он был любимчиком судьбы. Это точно.       Луна над его головой, то и дело скрывавшаяся за мелкими облачками, как будто бы тоже подмигивала ему, лукаво обещая прекрасную ночь, где он — король.       — …Да я тоже думал, пиздит, а он видишь, реально крут, — донесся до Дани голос Магнитогорска откуда-то спереди. — Я думал, вы там реально одни бумажки перебираете, вообще ничего интересного не делаете… А такую мощную халтурку у вас дают не всем, да?       Химки весь нахохлился и поднял нос, подкатывая к ним велосипеды так, словно не слышал ни слова из речи до этого.       — Предлагали позвонить и вызвать мне машину, — буднично сказал он. — Но я решил, что лучше так.       — Ври больше, — озираясь по сторонам, поморщился Балашиха. — Мы все увидели. Верим. Давай обратно.       — Какой обратно? Мы едем в Чернобыль! — провозгласил Сережа, приобнимая Даню за плечо в благодарность за велик.       — И на велосипедах, а не на машине, чтобы не спугнуть призраков, — загробно протянул Химки, зловеще вытягивая руки к брату и смотря на него мертвым, пустым взглядом. — У-у-у, я Черно-обыль!       Как будто для нагнетания эффекта, луна в этот момент вновь скрылась, а в спины им, подталкивая в сторону покинутого города, ударил мощный порыв ветра, пытаясь увлечь за собой. Он, на Данину удачу, растрепал его волосы, которые Даня совсем забыл вывести из отцовского зализанного назад состояния; к счастью, никто не обратил на его недоработку особого внимания, и тайна того, под чьим именем он прошел, теперь была между ним и напуганным охранником.       — Несмешно, — отрезал Балашиха, ежась от ветра и надоевшей уже порядком шутки.       Едва они сели на велосипеды и включили фонарики на них — их наличие было очень кстати на неосвещенной лесной дороге, — в поле их зрения прямо на дороге перед ними попало что-то маленькое и темное. Они замерли, но это была всего лишь черная кошка; ее глаза сверкнули зеленым, встретив свет одного из фонариков, и она, быстро перебежав перед ними дорогу, исчезла где-то справа, в лесной глуши, и ее поступь и скрип потревоженных ею кустов почти сразу утонули в мерном шелесте крон деревьев.       Даня сглотнул, почувствовав снова затылком, как прохладный ветер медленно давит его куда-то к центру зоны.       Черная кошка перешла им дорогу.       Может, действительно стоило повернуть назад?       Но Магнитогорск уже поехал первым, никак не прокомментировав увиденное, и Данила, надавив на педаль и, привстав, устремился следом; Боря замкнул процессию, не высказавшись тоже.       Какое-то время они ехали молча, вслушиваясь в звуки леса, живущего вокруг них своей полной ночной жизнью.       Пару раз где-то далеко взвывал волк, хотя луна еще и не была полной; иногда где-то совсем рядом хрустели ветки, и Химки хотел всегда было остановиться и затаиться, прислушаться; но от перевозбужденной навязчивой идеи побывать на месте из просмотренного недавно сериала, Татищев гнал вперед, не оборачиваясь, и приходилось ехать дальше, чтобы не отстать и не потеряться.       А это было вполне реальной перспективой.       Во-первых, лес выглядел абсолютно одинаково, везде; каждый раз смотря по сторонам Данила понимал, что этот его кусок ничем не отличается от того, что был в самом начале, у КПП. Да, в Союзе москвята поголовно собаку съели на том, чтобы ориентироваться на местности и находить особенности, этакие знаки для себя, чтобы ориентироваться и составлять в голове карту, но сейчас это было бесполезно; все было совершенно идентичным. Холодный, неприветливый, темный и почему-то немного рыжеватый лес — хотя осень еще не вступила в свои права настолько, чтобы красить так листья.       Во-вторых, несмотря на то, что лес не был слишком уж густым, свет фонарика у едущего спереди терялся из виду довольно быстро. Держаться надо было рядом, очень близко; даже речь было тяжело расслышать, если они не кричали, и, если пока что это еще не было проблемой, то легко могло ею стать.       В третьих…       Даня резко затормозил; затормозили за ним и двое других из-за того, что теперь первым ехал он, потому что до Магнитогорска, наконец, дошло, что дорогу должен показывать тот, кто здесь не первый раз (если бы это было правдой). Ориентировался он только по внутреннему ощущению направления и запомненной еще в машине карте; по звездам было никак, небо затянули облака, пропускающие только расплывающийся теперь в них молоком лунный свет.       — Че там? Поворот пропустили? — спросил Сережа.       — Давайте обратно. Я серьезно, — завел свою шарманку снова Балашиха, как говорил на протяжении всего пути до этого регулярно. — Я видел в лесу…       — Опять призраков своих? — Татищев уже порядком подустал от этих его замечаний на каждую корягу, на которую не так упал свет. — Даниссимо, прикинь — снова призраки в лесу. Призрак Чернобыля уже идет за тобой, Борь, все никак догнать и съесть не может…       До этого каждую их остановку по этому поводу Химки легко соглашался, и тоже начинал подстебывать брата; все-таки, страх надо было когда-то побеждать.       Но не сейчас.       Сейчас, переведя взгляд на Даню, Магнитогорск увидел, что смотрит их сегодняшний лидер не на них, а сосредоточенно вглядывается за их спины. Руками он пытался, не глядя, открепить фонарик от своего руля.       С момента начала их пути стало еще на пару градусов холоднее, и ветер выл в их ушах настолько сильно, что им приходилось почти кричать даже когда они стояли на месте. Кроны над их головами безумствовали, листья, хотя было еще не время, летели вниз, не выдерживая порывов и сдаваясь; но худшим было то, что крупными каплями начинал накрапывать мелкий пока что дождь, а зонтов у них не было.       До рассвета тоже было еще далеко. Тьма, холод, дождь и совершенное отсутствие связи — уже проверяли, попытавшись свериться с картой.       — Что там? — посерьезнел Сережа, оборачиваясь именно в тот момент, когда Дане удалось взять фонарик и посветить им за спины.       Именно потому, что он обернулся так вовремя, ему удалось увидеть, как на крупный серебристый силуэт в дальнем конце дороги, по которой они только что проехали, упал свет фонарика Химок, делая его еще ярче и неестественнее. Что бы это ни было, оно было большим, полностью покрытым шерстью и смотрело прямо на них, потому что блеск глаз был столь ярок, что мог бы служить маяком.       Все трое замерли.       А вот силуэт, напротив: отмер, разозлившись, видимо, свету в глаза, и, пригнувшись к земле, зарычал так громко, что слышно было даже через ветер и шелест. Этот рык, слившись с другими звуками, через их уши залился прямо им в кровоток, оседая неприятной, пульсирующей ношей где-то в животе так, что хотелось согнуться пополам и закрыть глаза.       — М-может, это собака?.. — предположил Серега, растерявший сейчас свою спесь и не смеющий сводить глаз с серебристого существа.       “Собака”, как будто услышав его и желая опровергнуть, вытянулась вверх всем своим ростом и взвыла на выглянувшую на пару секунд луну страшным, почти словно человеческим воем; точно не собачьим.       Вой был злым. Замерзшим, давно и бесповоротно. Одиноким сейчас, но словно созывающим себе стаю, сообщающим о том, что ужин найден.       Этот вой был голодным.       — Бежим! — первым отмер Даня, вскакивая на свой велосипед, и до боли сжимая фонарик в руке; поставить его на место так, чтобы было видно дорогу, времени не было.       Но и с одной рукой ехать тоже было никак.       Не долго думая, — потому что вой прекратился, и это могло означать только то, что у них остались считанные секунды на побег, — Химки, закусив фонарик зубами, чтобы светить вперед, пустился по дороге так быстро, как только мог сейчас; следом за ним, как он надеялся, ехали его друзья, сумев отмереть по его команде вовремя.       Если кто-нибудь из них отсюда не вернется — пусть это будет он сам. Серега с Борей не виноваты в том, что он заврался.       Рычание вливалось в его уши время от времени, урывками, и каждый раз, когда он его слышал, то прибавлял ходу; дождь же тем временем только усиливался, разбиваясь теперь своими каплями о Данины ресницы и щеки и ослепляя, заставляя дорогу перед ним расплываться в его глазах и дезориентируя.       Наверное, именно поэтому Химки и не заметил, что перед ним выбивается прямо из грунтовки твердый корень какого-то упрямого дерева.       Потому что если бы он заметил, то не выронил бы от неожиданного прыжка на нем из зубов фонарик.       Глаза еще не успели привыкнуть, зубы заболели от того, что перед потерей фонаря сильно прикусили его металл, а легкие горели адским пламенем от темпа езды и холодного воздуха; лидер группы больше не знал, куда он едет.       Он ехал наобум, едва успевая замечать появляющиеся перед собой стволы деревьев. Судя по слабому мельканию фонарика откуда-то сзади, за ним все еще верно следовали.       Следовали в никуда.       Короткий вскрик, кажется, Сережин, сзади, и тот фонарик, который мерцал из-за спины, пропал теперь тоже; они остались в полной темноте.       Подпривыкшие к темноте Данины глаза определили, что впереди меж деревьев есть какой-то просвет, и он из последних сил рванул туда, едва не вканавшись в возникший словно из ниоткуда куст; рычания он не слышал уже минут с пять — если предположить, что он еще примерно представлял себе ход времени, — а поэтому, может быть, у них было время отдышаться.       И пересчитать друг друга по головам.       Он выехал на опушку, и, бросив велосипед на окраине, первым делом поднял с земли какую-то палку — оружие. Вслед за ним из чащи выехал грязный и мокрый, как землекоп, Балашиха, и, тоже бросив свой транспорт на землю, подбежал, вглядываясь в лес.       Даня нашел его руку, не отводя глаз из темноты между деревьями и с облегчением почувствовал, что, под всей холодной влажной грязью, ладони брата все еще были теплы.       Это успокаивало. Он хотя бы не один.       Где Магнитогорск?       В лесу раздался тот же самый, болезненный и голодный до ужаса вой; Московские одновременно сжали руки крепче, и Боря тоже поднял палку — длинную и с парой листьев на конце.       Дождь, к счастью, почти закончился, снова капая лишь большими и редкими каплями, но небо все еще не светлело; ветер стал потише, что позволило им услышать то, как воют где-то еще волки, далеко-далеко, переговариваясь друг с другом о том, что их ужин сегодня приехал к ним сам.       Даня дрожащей рукой, которая была свободна, потянулся к карману с телефоном. Нужно было звонить отцу. Плевать, что он убьет его, буквально или морально, вообще плевать; они черт знает где, на территории другой страны, Сережу там, может, вообще доедают по его вине…       Его сердце провалилось в пятки, когда он не нащупал телефона в кармане своих джинс.       А говорил дядя Саша не носить его в заднем кармане…       Это конец. Даже карты нет.       И никто даже не узнает, где они пропали; охранник не записал его пропуск и имя.       — Я украл пропуск отца, — признался он брату хрипло. — Я здесь впервые.       — Я так и знал, — ответил тот; без злобы на него, но без какой-либо надежды в голосе. — И что теперь?       Вой прервался резко, как будто не по воле серебристого зверя; почему-то, спокойнее от его отсутствия не стало. Вероятно потому, что теперь даже примерно понятно не было, где он был, и нападения можно было ожидать отовсюду.       Прости, Сереж. Где бы ты ни был.       Ты прав во всем.       Даня никчемен.       Из чащи перед ними послышался треск, и оба они подняли палки, сверля темноту глазами. Темный, уже не серебристый и тонкий силуэт метался от дерева к дереву неестественными рывками и с тяжелыми вздохами.       Балашиха сжал палку так крепко, что корой разодрал себе кожу на ладони.       Даня же осторожно пошел вперед; к лесу и тени в нем.       — Ты чего? Стой! — окликлул его сипло брат.       Химки же уже достиг фигуры, метнувшейся к последнему дереву, и помог прижаться к дереву спиной и спуститься вниз; фигурой оказался Магнитогорск, держащийся за ногу.       В темноте было ничего не разглядеть, особенно цветов, но огромное темное пятно на штанине, медленно расползающееся по сторонам, Московский заметил тут же; Балашиха преодолел расстояние до них в пару прыжков, не выпуская, на всякий случай, палку:       — Это?..       — Просто грязь. Метров за десять отсюда в дерево вканался, в лужу упал, стукнулся больно, — донес сквозь сжатые зубы Татищев. — Все путем. Вы как?       — Пойдет, — отмахнулся Даня. — Встать сможешь?       Перекинув Сережину руку через свое плечо, он встал вместе с ним, опираясь на свою палку для баланса; Магнитогорск добела сжал губы и болезненно хмыкнул один раз, но держался гордо и тихо.       — Нужно дождаться рассвета, — заключил Химки. — Сейчас куда-то идти бесполезно. У кого-нибудь есть телефон?       — Нет, — отчитался Балашиха.       — Сдох, — выплюнул грязь изо рта Татищев.       — Тогда давайте перейдем опушку в сторону холма и устроимся у канавы; там должно быть посуше, — решительно распорядился Данила, поднимая голову и щурясь. — Если я правильно вижу, там могут быть ягоды…       — Раскомандовался, блять, — выругался Магнитогорск, повышая голос. — Ты завел нас сюда, Сусанин чертов! Это чет не похоже на заброшенный город, не кажется?       — Есть идеи получше? — с вызовом посмотрел на него Химки.       Сергей открыл было рот, сдвинув брови, но не нашелся, что сказать. Хмурясь, он оглядел опушку, затем велосипеды, затем — посмотрел вниз, на ужасно болящую все еще ногу.       Поругаться хотелось, чтобы сбросить, выплюнуть пережитые страх и напряжение — только сказать-то было нечего. Даня сходу оценил ситуацию оптимально для их обстоятельств, как бы ни хотелось подчеркнуть сейчас некомпетентность Московского, как лидера.       Не дождавшись никакого ответа от Магнитогорска, Химки повел его, придерживая, в обозначенном направлении. Рядом с ними, даже немного впереди, пошел Боря, все еще с палкой наготове.       Хотя, что палка против того полупризрачного волчары?       — Кстати, Серег, — спросил Даня, потихоньку успокаиваясь и, наконец, восстановив дыхание. — Это же ты волчару перебил, когда он выл? Как?       Магнитогорск посмотрел на него так, словно сказанное было издевкой.       — Ты мозги с фонарем одновременно обронил? Чем бы я его перебил?       Действительно; Сережа был ранен, и оружия не имел.       — Но что тогда могло заставить такую махину, как та, что гналась за нами, замолкнуть? — озвучил то, о чем они все думали, Боря.       — Похуй, — твердо сказал его брат, прогоняя этот вопрос из головы и собираясь заняться другими проблемами. — Мне это не интересно. Давайте лучше…       Его прервал вой, и такому совпадению нервно усмехнулся даже обыно сдержанный в таком Магнитогорск.       Вой был определенно того существа, но звучал сейчас иначе.       Испуганно. Загнанно. Потеряно.       Но хуже было то, что он был снова прерван и закончился визгом и громким скулежом, утонувшим в очередном порыве ветра.       — Я хочу домой, — прошептал жалобно Даня, но смеяться над ним никто за это не стал; у всех в голове была теперь совершенно одинаковая, но от этого не менее устрашающая мысль.       Если что-то только что напугало и так легко повергло то, что прогнало их через несколько километров, то что же этот новый хищник сделает с ними тремя?       Химки крупно дрожал — от холода, от страха, от темноты вокруг и, боже, пусть отец его хоть четвертует, пусть взорвет ядерной бомбой, лишь бы забрал их всех отсюда…       Даня не хотел перерождаться.       Он не хотел, чтобы из-за его гордости и выебонов переродились два его лучших, сука, друга.       Он так виноват.       Смотря только в сторону, из которой донесся прерванный вой, и нисколько не сомневаясь в том, что они — следующее блюдо, — все трое пятились, сами не зная, чего ждут и что теперь делать.       Ощущался момент, как конец. Окончательный и бесповоротный, бесславный, без оружия в руках и цели в душах.       Они пятились по рыхлой, скользкой земле, прижимаясь друг к другу, и, казалось, деревья вокруг опушки понемногу сходятся плотнее, чтобы задушить их посередине и перекрыть еще и кислород. Они подскальзывались, сбивались с ритма, едва дышали, но шли, не сводя глаз с темного пространства между стволами деревьев и начиная видеть в них из-за страха и усталости какие-то силуэты и движение.       Даня коснулся чего-то спиной и остановился, облегченно понимая, что, видимо, достиг конца опушки, и теперь они хотя бы под какой-то мнимой защитой; на деревья можно забраться. Но как быть с травмированным Сережей?       Что делать? Куда бежать? Бежать ли?       Почему, если его спина касается ствола дерева, под ним нет кроны?..       — Почему мы остановились? — спросил Балашиха шепотом, направляя свою палку туда же, в сторону чащи и старого воя.       Даня не мог ответить.       Никак.       Потому что свободная Борина рука была сжата в его собственной, Сережина рука была перекинута через его плечи для поддержки, а сейчас он четко чувствовал, как еще одна ладонь, холодная и крупная, легла ему куда-то на лопатку.       Он замер на месте с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами.       Из-за облаков вышла луна, понемногу охватив своим светом всю опушку, и стих даже ветер, пусть всего и на пару мгновений; но этого было достаточно, потому что все трое четко, безошибочно услышали за своими спинами очень тихий, сравнимый только с шелестом травы шепот:

Не стоило вам здесь появляться, ребята...

      У Дани подкосились ноги, но с громадным усилием воли и мыслью, что только на него сейчас опирается Магнитогорск, он не упал; остальные двое же, кажется, просто окоченели, пока не услышали отдаленный девичий смех.       В Чернобыльской зоне отчуждения, в лесу, ночью.       Они бросились врассыпную, крича, что есть силы; Даня лягнул человека (Или существо? Призрака??), который был сзади него, и сорвался с места, убедившись, что его больше ничто не касается, и что объект рухнул.       — Помогите! — громче всех выкрикнул с плачем в голосе Балашиха, отбегая к деревьям и забираясь на первое попавшееся. — Это был призрак! Я говорил вам, дегенераты! Призрак!       Его никто не услышал; Даня, поддерживая изо всех сил переставляющего сквозь боль ногой Сережу, бежал к канаве, которая была ближе деревьев. Лучше он ничего не придумал, Татищев сейчас на большее способен точно не был; отпустив его около канавы, он почти сбросил его вниз, убедившись в том, что она неглубокая, и, обернувшись, чтобы проверить, в порядке ли брат, шмыгнул в нее и сам, закрывая своей спиной раненого товарища.       Его сердце билось где-то у него в горле, легкие отказывались больше качать воздух, обжигавший их льдом, а сам он слышал теперь только лишь свой собственный пульс.       В тот последний взгляд в сторону Бори он увидел того, кого оттолкнул.       Черная, человекообразная фигура.       Видные даже в темноте ночи полностью молочно белые глаза.       Ему точно показалось.       Такого не бывает.       Даня зажмурился, хотя в канаве и так не было ничего видно. Свет от них скрывал склонившийся над этим конкретным участком их укрытия густой куст; не лучшая защита, но лучше так, чем никак. Магнитогорск тихо шипел от боли, но от громких звуков благоразумно воздерживался; ничего не оставалось, кроме как вслушиваться и ждать.       Снова поднялся ветер, и из-за шелеста куста слышно теперь решительно ничего не было; но, судя по тому, что насильно из канавы их никто не вытаскивал, все было сравнительно неплохо. Конечно, помимо того, что они лежали в мокрой после дождя канаве, продрогшие и грязные теперь с ног до головы. Пальцы онемели еще в первые минуты; поначалу тушуясь, теперь они просто прижались друг а другу, держась за руки, чтобы сохранить хоть какое-то тепло.       — Как думаешь, — спросил Химки в какой-то момент едва слышно. — Это был призрак?       — Я думаю, — ответил Сережа с дрожащими от холода руками. — Просто сталкер.       — У него глаза были белые. Типа, совсем белые, — возразил Даня. — И костлявый он был.       — Ну ты-то не начинай с призраками этими, — то, что Магнитогорск закатил глаза, было слышно даже просто по его интонации, не видя. — Мне и клона твоего хватило по пути сюда с такими загонами. Это были волк и сталкер. И все.       — Волк и сталкер… — повторил за ним Химки, теперь успокаиваясь окончательно.       Да. Это было вполне логично. Серега по заброшкам лазать всегда был горазд — в таком разбирается.       Небо наверху, за листьями куста, очистилось от облаков, а потом понемногу, кажется, начало светлеть. Вместе с этим, правда, покоя не пришло: послышались вполне отчетливые шаги по опушке, и видно стало свет фонаря. Даня с Сережей затаились, замерев.       Скрежет веток и болезненный вскрик Балашихи — место у которого было безопаснее, как ни посмотри — тоже оптимизма не вселяли.       А потом свет начал приближаться, и шаги — тоже.       — Хорошо пожили, — заключил одними губами Магнитогорск, сжав напоследок руку Дани.       — Ага, — только и смог выдавить из себя Химки.       Шаги остановились прямо над ними.       Листву куста отодвинули палкой, и прямо им в лицо ударили лучи большого и яркого фонаря.       — Вот это улов, — в обычно безэмоциональном голосе Новосибирска звучало редкое удивление. — Посмею предположить, что Михаилу Юрьевичу об этом неизвестно?       Магнитогорск и Химки распахнули глаза, встречая стоящим у края канавы столицу Сибири.       — Да все известно, — начал Магнитогорск. — У нас даже с допуском в зону есть… Ай!       Даня “случайно” надавил ему на больную ногу, привставая, и очень выразительно посмотрел.       — Доступ в зону отчуждения есть только у столицы СССР и столиц государств, на чьих территориях она расположена, — процитировал какой-то из старых документов Сибиряков, а затем добавил быстро. — А также для санкционированных ими научных исследований. Вылезайте. Будем разбираться, что с вами делать.       Нравился ли Дане Новосибирск? Не особо, на самом деле, если вспомнить, чем он занимался раньше.       Было ли приятно, что их взяли с поличным? Вообще не было.       Здорово ли, что теперь его обман полностью и со всех сторон раскрылся? Ужасно, на самом деле.       Но он так счастлив был видеть кого-то живого, знакомого, взрослого и из плоти и крови, что плевать ему сейчас было совершенно на все. Они спасены.       — Загоняли и разозлили мне воплощение водоема-охладителя; знаете, чего мне стоило его выследить? — продолжил отчитывать их Новосибирск. — Он выдержал годы под радиацией, живет в мучениях, а вы ему в глаза светить…       — Это тот волчара? — раскрыл рот едва выползший из канавы Магнитогорск.       — Да, и из-за вас троих мне пришлось его прогнать, — с досадой произнес Сибиряков, накидывая свой плащ на Татищева, как самого пострадавшего. — Ладно, идем. У меня недалеко есть машина.       Путь до машины они прошли молча.       Не то, чтобы им было нечего сказать; они были вымотаны, замерзли и перепуганы, а потому ни о чем, кроме того, чтобы оказаться в тепле, думать сейчас не могли. Слушали только обрывки разговора Новосибирска с Москвой по телефону, да и то в полуха; слишком уж хотели спать:       — …Троих выловил, Михаил Юрьевич… Зашел вот сразу за ними, чтобы поймать, сам бы я никогда… Доставлю прямо до Вас…       Кажется, завтра им конец.       Но не сегодня.       Сев в машину, в которой был обогреватель, Магнитогорск с Химками вырубило почти сразу же, и они так, как и шли, так и уснули — с Сережиной рукой вокруг Даниной шеи, уже скорее по привычке. Балашиха же, сев теперь спереди, осторожно спросил, глядя на Новосибирск исподлобья:       — Николай Александрович, а можно спросить?..       — Спрашивайте, — ответил Сибиряков, заводя машину и выруливая с обочины дороги.       — Существуют ли города-призраки? — полусонно уже спросил он, но держался, желая получить ответ до того, как сон заберет его. — Я имею в виду, их воплощения. Воплощения-призраки?       Новосибирск, поправлявший зеркало заднего вида, незаметно для собеседника ухмыльнулся кончиком губ, а затем, поправив его еще раз, ответил:       — Нет, Борис Михайлович, разрушенные и оставленные города более не нуждаются в воплощениях. Они исчезают, и все.       Балашиха выдохнул, получив, наконец, мнение достаточно экспертное, чтобы успокоить этот свой страх раз и навсегда.       — Спасибо, Николай Александрович.       Новосибирск не ответил.       Машина быстро и мягко отъехала от места своей стоянки, оставляя за собой только сизый дым выхлопного газа, след от грязных шин и белоглазую фигуру на окраине леса, медленно и с улыбкой машущую уехавшей машине в зеркало заднего вида.       Чернобыльской зоне новые жертвы были ни к чему.       Пусть живут.       …       Но вот поиграть с ними было очень интересно.