разлука выбирает постоянство

Из всех иллюзий я люблю одну: иллюзию подвижного пространства.

Когда ты возвращаешься из странствий, но не домой, а дальше — в глубину…©

Когда Кас вернулся в Северный Йоркшир из Лондона, после разговора с Кассандрой и Дагласом… или это было после того, как он основательно набрался в «Дырявом котле»? Всё же не каждый день твоя сестра-близнец ошарашивает вестями, что пока ты потерял память и болтался за границей, она стала жить с подчинённым отца. Нищебродом с сомнительной родословной. В общем, неважно когда — день или два назад, а может прошла почти неделя… Он вернулся и долго стоял у ворот, отделяющих Эйвери Хилл от остального мира. Там, по ту сторону ограды, всё было иначе. Хорошо, что маглы, доведись им пересечь вересковую пустошь, могли увидеть лишь редкую рощу на краю скалы, да волны Северного моря. Особняк, несколько поколений принадлежащий тёмным магам, видел лишь Кассиус. И он разглядывал через прутья покорёженные деревья, что так и не решились зацвести в полную силу, когда вокруг вступила в свои права весна. Сейчас роща поблизости роняла золото листьев, а парк Эйвери Хилла по-прежнему чернел голыми ветвями. Слушал раздражённые вопли чаек. Вдыхал солёный ветер, несущий от дома запах прелых листьев и запустения. Он вернулся сюда не задумываясь. В место, где с самого раннего детства оглядывался через плечо. Вздрагивал от непонятных шорохов в тёмных коридорах или под лестницей. Запирался в библиотеке, чтобы не слышать скандалов родителей. Где до жути, до одури, боялся зловещего каменного лабиринта и всё-таки… Всё-таки именно здесь он был сокрушающе, бессовестно, полностью, всем своим существом, счастлив. Пусть случайно, неправильно, отчаянно и безумно, но счастлив. Кассиус смотрел на дом — с его понурыми башнями, местами просевшей крышей и засохшим плющом на стене. Дом издали смотрел на него — хмурыми тёмными провалами окон и усмехался, так ощущалось. Дом знал, что никуда Касу от него не деться, как знал, что и волшебник это прекрасно понимает. Как оказалось, Эйвери Хиллу сейчас Кассиус был нужен больше, чем кому бы то ни было. Ни Кассандре, с её новой жизнью. Ни отцу — с его Повелителем и соратниками пожирателями, с его вспышками ярости и запоями, с угрызениями совести и попытками искупления, нет. Дому. А Касу нужно было время и место, где можно выдохнуть и прийти в себя. Ирония. Вспомнилось, как они с сестрой, почти десять лет назад, вот так же стояли у калитки перед домом в Будапеште, а ветер швырял опавшие листья прямо им в лицо. Они только прибыли, получили особняк в наследство и не могли зайти — дом их не принимал. Пока не взялись за руки, не переплели пальцы и магию. С т е м местом им удалось договориться. Всегда удаётся, если прислушаться друг к другу. Он поднял палочку и рассёк ладонь заклинанием, капли крови упали на пожухлую траву. Эйвери Хилл должен знать, что вернулся член семьи. Толкнул створку ворот, поморщился от противного скрипа ржавых петель. От резкого звука с треснувшей чаши давно пересохшего фонтана взлетела стая ворон. Далеко не убралась — птицы расселись на деревьях и недовольно следили за ним с голых веток. Пришлось сделать полукруг по заброшенному парку, чтобы достичь лабиринта. Идеальное место для тайника — ни сестра, ни отец не стали бы здесь искать, зная, как он опасается к нему приближаться. Узкий блокнот в кожаной обложке распахнулся, стоило нажать большим пальцем на застёжку с потайным шипом, оставляя ещё одну каплю крови. По пустым страницам побежали буквы от прикосновения волшебной палочки, складываясь в слова на венгерском языке. Можно и не читать, он уже знал, какое послание оставил сам себе год назад. От чего отказался. Отцу даже не пришлось долго угрожать, Кассиус давно перебирал варианты, которыми тот станет угрожать. Да, они с Кэсси могут сбежать из Британии. Жить, отказавшись от семьи. От привычного уклада, друзей. Может быть даже от магии. Скорее всего без магии, если Лорд прикажет отцу выжечь их с родового гобелена. А он прикажет — и отец подчинится. Преданность превыше всего. Нельзя жить, отказавшись от жизни. Рано или поздно каждому из них захочется семью и детей, и тогда девятым валом накроют сожаления. О том, что не удалось реализовать себя, об упущенных возможностях, о днях, потраченных на убогий быт и попытки стать… кем? Беглецами? Изгоями? Магглами?! Он не хотел подобного ни себе, ни сестре, потому и согласился на коррекцию воспоминаний. Можно стереть из памяти факты, даты, события. Невозможно — ощущения, запахи, звуки. Нечто глубинное, то, что на подсознании, что и составляет естество. Камушек за камушком — звук, смех, поворот головы Кэсс, прикосновение, аромат — воспоминания покатились лавиной, пробивая брешь в заслоне. Они возвращались на место, словно кирпичи в кладке, восстанавливая стену, или… как бы оно ни работало, но Кас вспомнил. Закрыл дневник, не читая, и засунул в карман мантии. Что сделано, то сделано, теперь он вернулся домой. И даже не глянул, осталась ли его кровь на дверной ручке или впиталась в потемневшее дерево. Поднялся по лестнице в свою новую комнату, под самой крышей, с окном в сад. Бросил куртку в угол, не глядя, и остановился перед потемневшим зеркалом — высоким и узким, с местами поцарапанной амальгамой. Почти не удивился, когда вместо его отражения в глубине стекла, как на старинной колдографии, проступили черты совершенно другого лица. Женского, молодого и измождённого. Девушка беззвучно шептала что-то, быстро, сбиваясь, заламывая тонкие пальцы. Кас упрямо покачал головой в отрицательном жесте. Он понятия не имел кто она и не желал знать, чего хочет. Догадывался, что погибла где-то здесь, на территории особняка. Эйвери Хилл питался страхами, болью, сомнениями, чувством вины. Не замечал тебя, незримо выталкивал за порог, если ты вдруг становился доволен жизнью. А если ты… не чувствуешь ничего? Вот как он сейчас, устал до предела? Девушка наконец-то исчезла и Кас увидел в зеркале себя. Странно, ему показалось, что там стоит кто-то другой — уж щетина у отражения точно отрастала пару недель, а он брился совсем недавно. Впрочем, неважно. Впереди ждала увлекательная работа. Возможно даже вызов его мастерству. Некая леди, почтенного возраста, из чистокровного старинного семейства, конечно же, заказала подарок своей невестке. Кас поднял на уровень глаз кулон с идеально чистым сапфиром на золотой цепочке сложного плетения. Камень мерно раскачивался, разбрасывая искристые блики. Отличная вещь для работы артефактора. Дама, образно ходя большими кругами, намекая так и эдак на суть просьбы, хотела, чтоб подарок смотрелся как защитный амулет. Но вместе с тем внушал жене её сына страх, отчаяние и желание убраться куда подальше из семьи. Желательно навсегда, то есть с летальным исходом. Кас тогда, во время их беседы, сделал вид, что намёков про тёмные свойства, запрещённые министерством, не понял и услышал лишь про охранные чары. Это он умел, мог и делал отлично. Сейчас же, определяя кулон в центр размеченного на сектора стола, Эйвери решил попробовать. Вложить в украшение мощную тёмную магию. А заодно сделать так, чтоб энергия на зловредные свойства подкачивалась от самой заказчицы. А что, за всё нужно платить. Потянувшись за палочкой, чтобы зажечь ритуальные свечи, Кассиус заметил, что у него весь рукав в крови, и долго рассматривал собственную ладонь, недоумевая, почему так долго ничего не чувствовал? Что ж, значит боль вернётся позже, — решил, заживляя порез. Так оно всегда и бывает. Полетели дни — серые, тусклые, тоскливые. Настолько похожие друг на друга, что Кас легко сбился со счёта. Совсем потерялся бы во времени, если бы не менялись заказы, которые теперь посыпались один за другим. Тёмные артефакторы никогда не оставались без работы.

***

Твои прикосновения — запрет,

твоя любовь — подумай, сколько лет мы убегали от таких историй.

Я проживаю паузу, не споря, на все вопросы есть один ответ.

Стучит в окно октябрьская метель, и дверь стучит,

срывается с петель встречать кого-то, кто не мог остаться.

Мы яростно учились расставаться, все пригодилось в этой пустоте.

Мы выбрали когда-то сделать шаг, нам думалось, мы сможем задышать,

расправить крылья, обмануть пространство.

Разлука выбирает постоянство, она верна, и ей не помешать. Но если где-то трещинка, просвет, знакомой песни медленный куплет, украденный у шумного мейнстрима, вдруг видишь ясно и необратимо: тебя здесь нет.

Тебя здесь больше нет. ©

Первое время, после возвращения в родовое поместье, Касу отчаянно не хватало присутствия в нём солнца. В Будапеште оно весь день заглядывало то с одной стороны, то с другой. Запускало поутру в окна ватагу солнечных зайчиков, веселящихся до полудня на кухне. Они отражались от блестящего бока медного чайника, прыгали по сверкающим крышкам кастрюль, терялись в переливистых гранях хрустальной конфетницы. После обеда солнце растекалось ленивой лужицей света по террасе, а к вечеру томным пологом скользило по спальне, игриво истончаясь на закате. В будапештском доме солнце присутствовало всегда. Даже ночью казалось, что кое-где по углам оставались отдельные лучи. Запутались за день в ярко-красных клетках пледа у камина или потерялись в зеркальных подвесках люстры под потолком. В Эйвери Хилле, напротив, царила тьма. Даже в разгар дня она усталым смогом, — что не может подняться вверх, будучи придавлен влагой и холодом, — клубилась по углам и еле освещённым переходам. Навевала тревогу и ощущение промозглой сырости. Не было солнца — не было и зелени. Срезанные цветы, сколько Кас не пытался дарить букеты сестре, а когда-то давно матери, не стояли в вазе дольше суток — темнели, сгибались, корчились, словно опалённые морозным ветром. И к утру возле вазы оставалась лишь горсть потемневших листьев со скрюченными лепестками. Цветы в горшках держались чуть дольше, отчаянно цепляясь корнями за землю и жизнь, но и они отмирали довольно быстро. Что странно — гибли даже нарисованные. Взбрело однажды близнецам в голову испортить дальнюю стену старой детской своими художествами. Это на один из дней рождения им подарили роскошный просто набор красок в банках. Так вот, даже яркие изображения — красные, оранжевые, синие, а они с сестрой старались выбрать наиболее сочные оттенки и слоёв краски не жалели, — через несколько суток стали одинаково коричневыми с проблесками зелени. Вот кроме солнца ему не хватало зелени. Деревьев с шелестом листвы, запаха сочной травы, кустарников, названия которых не можешь вспомнить, сколько ни напрягай память, столько их, самых разных, повырастало, — не хватало Касу очень, как только вернулся. Он даже, — зря что ли артефактор? Попытался наложить на кактус охранные чары, в несколько ступеней сложности и каждое утро, чуть ли не затаив дыхание, проверял. Старался припомнить — такой ли зелёности было растение вчера, или чуть ярче? Погибает или пока держится? Вроде бы всё с ним в порядке, или?.. Эксперимент здорово отвлекал от разных ненужных мыслей, пока однажды он не обнаружил цветок засохшим и не понял, что за последние дни ни разу о нём не вспомнил. Странно. Оторвавшись от расчётов, Кас потёр уставшие веки и решил спуститься вниз. Поискать, чтобы такое перекусить — самому, просить эльфов не хотелось, да и размяться не помешает. Прихватил горшок с погибшим кактусом — выбросить по пути. Отметил про себя, что не испытывает сожаления или досады, словно так и должно быть. Никто по пути ему не встретился — что тоже не удивительно, у сестры и отца были днём дела вне дома. Тени, следовавшие по пятам, иногда забегали вперёд, и тогда казалось, что по коридору шествует целая толпа Касов. Они не пугали и не беспокоили, просто сопровождали. И зеркала не ужасали матовостью поверхности и, вообще, с чего он взял, что в доме слишком мрачно и холодно? Нормально вполне. Лестница в его башне закручивалась спиралью — возвращаясь с подносом, он коснулся перил рукой и покачал головой, ощутив шершавую поверхность под ладонью. — Так не пойдёт. Остановился в ожидании. Некоторое время ничего не происходило, а потом туманная дымка чуть дрогнула, и лестница преобразилась — неуловимо, но теперь выглядела не ветхой, а солидно-антикварной, с потемневшими балясинами и красным деревом поручней. — Уже лучше, — развеселился Кассиус. Особенно когда заметил, что на тёмных стенах, оказывается, висит теперь несколько картин в обрамлении вполне приличных рам. И почти рассмеялся, когда ровные балясины стали изящно-изогнутыми, резными. Столько лет особняк нагонял на него страх, а теперь старается угодить — надо же. Он толкнул дверь спиной, отмечая, что комната тоже утратила следы многолетнего запустения и сделал шаг к столу, когда сердце пропустило удар. Он не ожидал увидеть сестру так скоро после ссоры, тем более в своём новом обиталище. — Симпатичное платье, — не зная, что сказать в качестве приветствия, пробормотал, пристраивая поднос на тумбочку. Кэсси оставалась в тени, рассматривая его работу и он еле сдержался, чтобы привычно не проворчать «ничего не трогай» Впрочем, она знала и давно старалась не сместить ни единой вещи даже на миллиметр. — Остаёшься сегодня дома? — стоять посреди комнаты было глупо и Кас сел за стол, сам не зная, нравится ли ему это новое платье Кэсс — под старину, в пол, с мелким кружевом по подолу и бесконечным рядом крохотных пуговиц, — или нет. А, какая разница, главное, что она пришла. Прикоснулась прохладными пальцами к его затылку, а потом, как котёнок в поисках тепла, устроилась на коленях. — Значит, остаёшься, — Кас потёрся подбородком о её плечо, обнимая, притягивая ближе к себе гибкое тело. Стало сразу спокойнее на душе и пропало желание задавать вопросы — да и не важно, всё остальное не важно. — Не получается, — поделился он, отодвигая волосы Кэсси, чтобы тоже посмотреть на свои чертежи и расчёты, теперь с ней вместе. Кэсс легко коснулась одного из кристаллов и передвинула его, практически поменяла местами с другим, изменив узор силовых линий. Кас хотел было остановить её, но вдруг понял, что это как раз оно — то, чего чертежу не хватало! Картина сложилась идеально. — Спасибо, милая, — потянул сестру к себе пальцами за подбородок, целуя в благодарность. Губы у неё, как и руки, были прохладными, словно она принесла с собой остатки дождя, что шёл ночью. Зато пальцы двигались очень проворно, расстёгивая на нём рубашку и забираясь под тёплую ткань, ближе к сердцу. * Даже находясь далеко от дома, Кас довольно часто видел сны, от которых просыпался в ужасе. Это не всегда были кошмары в самом прямом понимании слова, где за тобой гоняется обезумевший незнакомец с ножом, пытаясь убить. Или те, где ты не можешь выбраться из колодца, а вода всё прибывает, и ты вот-вот утонешь, нет. Зачастую начиналось всё довольно спокойно и безмятежно. Часто снились ступени главной лестницы Эйвери Хилла, на которых они с сестрой любили сидеть в ожидании родителей, если знали, что те отправились в театр или в гости, куда детей не берут. Приёмы для взрослых. Во сне он спускался или поднимался по знакомым до последней щербинки ступеням, не касаясь перил. Сворачивал в один из полутёмных коридоров и слышал позади не шаги даже, а еле уловимый шорох, но боялся обернуться. Там он не понимал причину своих опасений, просто ускорял шаги, стремясь как можно скорее достичь своей комнаты и захлопнуть дверь. А ещё лучше — заскочить к Кэсси, вдвоём не так страшно. Бежать было нельзя — то, что двигалось сзади тоже ускорялось, но тогда ты мог оказаться совершенно не там, куда стремился попасть и пришлось бы начинать путь снова. И снова. Бесконечно блуждать по коридорам, а шорох позади не становился громче или тише, не отдалялся, но и не приближался, и вот тогда становилось по-настоящему жутко. Иногда снился парк, в котором тоже, вроде бы, ничего устрашающего не было — они с Кэсси бегали, играли в догонялки и прятки, впрочем, в последнее довольно редко, предпочитая держаться вместе. Он останавливался, чтобы рассмотреть божью коровку, или блестящего ярко-зелёного майского жука, что барахтался на спине. Недовольно жужжал, пытаясь перевернуться, и тогда внезапно из земли начинали лезть огромные жуки пепельного цвета, чуть вытянутые и словно покрытые короткой шерстью. Они выбирались на поверхность, разрывая почву и становилось их столько, что некуда было ступить, и шуршали, шуршали негромко крыльями. Это вот тоже вызывало отвращение, хотя обычно насекомые Каса не пугали. Просыпаясь, он почти ничего не помнил — кроме чувства жуткого, липкого страха. И всегда чётко знал, что в эту ночь Эйвери Хилл дотянулся до них через сон. Кэсс как-то обмолвилась, что ей часто снились бабочки, но не смогла точно вспомнить, какие именно. Как далеко бы он не находился от родного дома, тот не отпускал. Не само здание, конечно, а сущность, что оплела всё вокруг и проникла в каждую полость, трещину, в саму суть строения, места… как бы оно не было устроено, Кас ощущал, что они связаны. Возможно, связь истончилась бы и осталась только в непонятных снах-кошмарах, если уехать как можно дальше. Отец, как мог, старался держать их на расстоянии, но это не могло длиться до бесконечности, Кас отлично понимал. Эйвери Хиллу нужен хозяин — тот, что живёт здесь постоянно. И теперь пришла его очередь. ** Где-то по краю сознания Кас отдавал себе отчёт, что Кэсси сейчас находиться с ним рядом. И был даже доволен этим фактом, но и не думал анализировать — кого же он сейчас обнимает? Зачем? Это совершенно не важно, если он ощущает под ладонями знакомую шелковистость кожи, видит любимый изгиб губ, может пропускать её волосы сквозь свои пальцы. Они двигались по комнате, продвигаясь к кровати — широкой, как Кэсси и нравилось, а поцелуи становились чаще и яростней. Кас вздрогнул, когда ощутил, как острые ноготки прошлись по его спине и в свою очередь прикусил девушке губу. Она молчала — даже не вскрикнула, это сбивало его с толку и заводило сильнее. Отражение не поспевало за ними — поглядывая в сторону зеркала, Кас каждый раз видел своё отражение, но не Кэсс. Платье, приятное на ощупь, тяжёлое, словно из настоящего старинного шёлка, раздражало тем, что пуговицы не желали расставаться с накидными петлями из ткани. Аж пальцы болели, пока расстегнёшь, а они всё не заканчивались. Кас ругнулся, прикидывая, а не воспользоваться ли магией, и снова посмотрел через плечо девушки в зеркало. По стеклу пошла рябь, отражение развернулось и двинулось в сторону двери. Его отражение! Потянуло дверь, за которой стояла… Кассандра. В обычной одежде, никаких старинных шелков и кружев. Не раздумывая, Кас рванул к зеркалу, ударил по стеклу рукой, стараясь привлечь внимание сестры, но с той стороны на поверхность начали садиться бабочки. Много, одна за другой, постепенно закрывая обзор. Так быстро, что он не успевал перемещаться, пытаясь увидеть, что происходит по ту сторону. — Кэсси! — ударил по прозрачной преграде кулаком, не понимая теперь, что ему снится, а что нет. Где он настоящий — здесь, с призрачной Кэсси, или там — с настоящей Кассандрой. Повернулся, осознавая, что находится в башне один. Стол, поднос на тумбочке с кружкой молока и мясным пирогом — всё было вполне реальным, кроме зеркала, по которому до сих пор шли серые волны, словно слой амальгамы отклеился и колебался от сквозняка.