Истины свет

      В нос ударил гнилой смрад, не теряя ни секунды попытавшийся пробраться глубже в тело, куда-нибудь в мозг, но Джон был слишком зол, чтобы заметить начинающую подступать к горлу тошноту. На белых портках размазалась грязь с пола, собранная тканью ещё тогда, когда молодого учёного бесцеремонно и грубо тащили в темницу. Из разбитого носа ручьём шла контрастная окружающей тьме ярко-красная кровь — кажется, после тщательных побоев лицо болеть будет ещё долго.       Как он здесь очутился? Ох, очень просто!       Просто оказался не в том месте и не в то время.       Джон Дейви Харрис был подающим светлые надежды начинающим деятелем науки, учеником великого Невера из Мора и, как выражался его наставник, будущим их мира. В основном, он занимался мелкими лёгкими исследованиями: вскрывал мертвечину и изучал её внутренний мир, разрабатывал наиболее удачные методы смешивания лекарств и так далее по списку. В общем, делал всё ради общества.       И ради общества Джон стал изучать вопрос «колдовства». Он точно знал, что женщин и мужчин сжигали не за какую-то абсурдную магию и ведьминство, а просто за то, что они перешли дорогу кому-то свыше... но не мог этого доказать.       Попытки обелить невинных и сыграли с ним злую шутку. Если бы он тогда не пошёл в жилище к обвиняемой, если бы не перевернул там всё ради хоть каких доказательств, если бы сдался и ушёл жалкой минуткой пораньше, инквизитор не застал бы его врасплох и не обвинил бы в содействии грешнице. Не приказал бы своим людям избить его и бросить в клетку к другим заключённым, не приказал бы сжечь заживо, как любого другого «виновного».       Ногти до боли впились в кожу ладоней, раздирая до крови и собирая грязь, что могло закончиться плачевной инфекцией, — но Джона это уже не волновало. Завтра его вместе с остальной партией заключённых казнят. Уподобят его гениальный ум до слёз смешным играм с магией. Это. Несправедливо. Он должен выбраться! Должен доказать всему этому испорченному и склонившему голову миру, что козни церкви — не последнее, что он должен ощутить перед смертью. Что можно бороться, даже когда против тебя сам Бог... Или его нездоровые представители. Честно, уже всё равно, потому что теперь казалось, что разницы и не было. Ведь если Бог был сам, существовал независимо от Церкви, разве стал бы он, миротворец, желать смерти своим созданиям? Стал бы одобрять жестокое убийство сотен и сотен невинных людей?       Либо Бог был деспотичен, глуп и слеп, либо Бога не было — единственный напрашивающийся вывод.       Но Джон был милосерден, умён и трезв — он не просто мог, он хотел помочь людям выбраться из этой непроглядной дыры.       Только вот допомогался.       Вдох. Выдох. Джон зол, Джон неимоверно зол, — это с ним в последнее время случалось часто, — но нужно было как можно быстрее собраться с мыслями и думать, что делать дальше: погибать, ещё и так напрасно, в его планы не входило. И хотя сбегать из темницы Дейви пока не доводилось, он уверен, что влëгкую справится и с этим.       Поднявшись с промёрзлого пола и еле заставив себя не упасть снова, Джон усиленно проморгался. Потом ещё раз и ещё, чтобы точно удостовериться в том, что глаза, слезящиеся и слипающиеся от долгого отсутствия сна, его не обманывали. В самом дальнем тёмном углу, на импровизированной лежанке из сена и оборванной дешёвой ткани, больше напоминающей утеплители для скота, вся сжавшаяся и дрожащая, почти неподвижно сидела фигура в изношенном, запылённом тряпье. Джон уверен, не будь у его зрения хорошо развито быстрое привыкание к темноте, он бы и не заметил ещё одного обитателя темницы. А тот словно бы и не обратил внимания на нового соседа, лишь пару раз еле слышно обречённо шмыгнул носом.       Дейви в горьком интересе осторожно приблизился. Надо было удостовериться, что если этот, судя по телосложению, юноша и не станет соучастником и помощником, то хотя бы не будет осознанно препятствовать попыткам побега.       От вида парня у Джона что-то потяжелело на сердце. Он никогда не славился сочувствием или пониманием к каждому второму, но от такого, верно, ужаснулся бы даже самый чёрствый воин. «Но только не инквизиция, конечно», — тоскливо подумалось ему, пока совершались последние мелкие шажки. Юноша и впрямь был не в лучшем состоянии: даже почти что свисающие с тела куски лохмотьев не могли прикрыть усыпанную синяками и ссадинами бледную, давно не видевшую солнечного света кожу. Волосы, засаленные и отросшие до плеч, запутались в огромное количество колтунов, которые нельзя было бы вычесать даже при всём желании, если таковое ещё можно было у узника найти. На лицо и смотреть было страшно. Впалые щёки, кровоподтёки то тут, то там, а главное — потухший взгляд выцветших синих глаз, устремлённый в одну точку. Точно тот уже смирился со своей судьбой и просто ждал исполнения приговора.       Но самым ужасным, до боли обидным было одно. Джон его узнал. Узнал этого тощего, избитого, пережившего не один «допрос» парня.       Это был Лололошка — иностранец, выходец из до того бедной и невзрачной семьи, что у тех не было даже фамилии. Но он был настолько амбициозным, настолько целеустремлённым, что даже несмотря на все преграды и трудности смог пробиться в люди и долгим, кропотливым трудом заслужить себе местечко на окраине города. Лололошка, довольно известный в узких кругах деятелей науки, славился не столько своими целебными отварами и мазями, сколько готовностью помочь всем и вся. Тот верил, что спасения заслуживают не только верные послушники Бога, но и обычные, далёкие от духовных ценностей рабочие, чьей единственной мыслью в голове было лишь как бы дожить до следующей весны и прокормить семью. Так что частенько Лололошка работал бесплатно — себе в ущерб, — но на вопросы всего-то печально качал головой и говорил, что не мог смотреть, как из-за коварной хвори страдают и погибают невинные люди. И ох, как же Джон его понимал...       Но несколько недель назад Лололошка пропал без вести. Никто не обвинял его в предательстве, прилюдно не оглашал приговор, но все понимали: бедного парнишу забрала инквизиция. Доигрался он со своими травами, о которых порой даже ходили недобрые слухи. Мол, не лечебные они вовсе — магические. Колдунские... А всё из-за того, что один из его последних клиентов крайне загадочно погиб.       Встретить того, кем он, может, и не восхищался, но кого он хотя бы заслуженно уважал, в подобных обстоятельствах, в таком состоянии... Не могло не ударить по самочувствию. Как всегда такого жизнерадостного и неунывающего лекаря, с надеждой смотревшего только вперёд, довели до полной отрешённости и опустошения? Как посмели погасить один из единственных лучиков солнца, освещавших их грешный мир?       Джон бы побоялся для себя такой же участи, если бы заранее не знал: он не должен дожить и до вечера завтрашнего дня.       Но должен — не значит так и будет. Он выберется... они оба выберутся. Джон чувствовал своим долгом вытащить и Лололошку, который спас столько жизней уж точно не ради того, чтобы сгнить в сырой темнице.       Итак, что он сейчас имел? Казни проводятся в начале каждой второй недели ровно в полдень, так что у него было меньше двенадцати часов на всё про всё... Не особо обнадёживающе, но как уж есть. Для кого-то двенадцать часов жизни — слишком мало, чтобы хотя бы со всеми попрощаться, но Джон мог использовать в свою пользу каждую прошедшую секунду.       Для начала, думается, всё же стоило попробовать разговорить Лололошку: вдвоём думать будет куда легче. Стёр медленно засыхающую кровь с потрескавшихся от холода губ и прокашлялся, дабы привлечь к себе внимание соседа. Последний медленно перевёл взгляд со стены на Джона и склонил голову в вопросе, судя по всему, не понимая, зачем его отвлекли.       — Лололошка, верно? — попробовал он издалека без особой надежды на хоть какой-то ответ, но приятно удивился, когда в чужих глазах промелькнула осознанность. — Я Джон Харрис. Помнишь, мы пару раз работали вместе?       — Помню, — отозвался Лололошка настолько хриплым и уставшим голосом, что по коже Дейви пробежали отвратительные мурашки. Что ж... Уже неплохое начало! Как минимум, Лололошку не успели довести до состояния полного бессознания.       В чужих глазах появился мрачный блеск, вероятно, означавший грусть или скорбь. Джон хотел было спросить, уточнить, но сразу же понял: это из-за него. Ну конечно... Разве смог бы кто-то вроде Лололошки спокойно отнестись к тому, что его давнего знакомого тоже заключили под стражу?       — Слушай внимательно, потому что повторять я не буду, хорошо? Мы оба выберемся отсюда, я тебе обещаю, просто помоги мне.       — Если тебе... пообещали свободу за правду о том вечере, то, боюсь, я тебе не помощник.       — «О том вечере»?       — Ты уже не первый, кого они присылают. Всем интересно, как так получилось, что многоуважаемый лорд умер почти сразу же, как вышел из дома надоедливого лекаря, — голос, несмотря на полное отсутствие интереса, так и сквозил сарказмом.       — Удивительный ты человек, Лололошка, — хмыкнул Джон и медленно присел напротив, сложив руки в замок. Лололошка отодвинулся.       На самом деле, про этот «несчастный случай» ходило много слухов. Нет, Джона не интересовали сплетни, но ненароком всë равно слух улавливал занимательные разговоры о том о сëм. Большинство верило, что Лололошка и впрямь не убийца и тот сэр сам виноват, что не следил за своим здоровьем, и всë это одна большая случайность. Но были и другие версии: одни говорили, что Лололошка отравил бедного из личной неприязни, другие — что выполнял чей-то заказ. Самой большой загвоздкой для раскрытия правды был факт сокрытия этого дела от общества... Не оглашали даже точную причину смерти.       Теперь же стало предельно ясно, что сами «стражи порядка» тоже не были в курсе всех деталей — если были в курсе хоть чего-то, кроме точного времени начала обеда, конечно... Так что, раз Лололошка всë ещë сидел здесь, живой, значит прямых доказательств его вины не было и оставалось лишь оставить главного подозреваемого бесконечным допросам, больше похожим на пытки.       Вопрос лишь в другом.       — Не легче просто рассказать им? Неужели умереть от голода и холода в твоих глазах лучше, чем быстрая смерть? — Джон задавал этот вопрос не потому что желал Лололошке чего-то плохого или пытался подначить на безрассудные поступки, а из обычного, сухого любопытства.       — Потому что это осознанное самоубийство, Джон, — закатив глаза, Лололошка уставился в стену сбоку от себя в попытке избечь внимательный взгляд карих глаз знакомого.       — Это в любом случае осознанное самоубийство.       — Есть вещи, на которые мне не под силу повлиять. Лучше так, чем быть публично пристыженным и казнëнным за свои принципы.       — Как удивительно, что «принципы» привели сюда нас обоих, — с толикой безумия посмеялся Дейви, болезненно стукнувшись затылком о камень.       Ладненько, поговорили и хватит. Ничего полезного из слов Лололошки Джон для себя выделить не смог, так что стоило оставить того в покое хотя бы на некоторое время и сосредоточиться на плане...

***

      — В чëм тебя обвиняют хоть?       Резко оборвавший тишину вопрос заставил Джона крупно вздрогнуть и выйти из тщательных раздумий: из тринадцати вариантов побега из тюрьмы, известных ему, десять требовали гораздо больше времени, чем было у него, два — слишком рискованные, а последний требовал «своего» человека. Беда...       — В колдовстве. Хотел доказать невинность одной... «ведьмы», но попался сам.       — Бред это всë... Про ведьм. Они считают грешниками нас обоих, но меня хотя бы есть за что, — окровавленных губ коснулась совсем слабая, еле заметная едкая улыбка. Но даже так она была гораздо более настоящей, чем все эти помещения, чей запах давно пропитался страданиями.       — А ты себя грешником, значит, не считаешь? Ты убил человека.       Не то чтобы Джон давил на чувство вины, обвинял Лололошку в чëм-то — нет, он констатировал факт. Лололошка, пусть не говорил ничего напрямую в целях своей же мнимой безопасности, всё-таки давал множество намëков, случайно то было или нет.       — У меня другой Бог. Ему нет дела до людей.       — О-хо-хо, даже так? Только инквизитору это не говори, у него совсем кукушка поедет!       Слабый смех давних знакомых отразился от стен темницы.

***

      Альфред. Его, их ключ к спасению.       Один из сторожей, совершающих обходы по зданию каждый полчаса... плюс-минус пять минут.       А ещë Альфред был частым клиентом Лололошки.       Молодой парень со слабым здоровьем, постоянно подхватывающий болезни, не мог не забиться в «друзья» лекарю, готовому делать свою работу за бесплатно.       Сам по себе он был бесполезен, от него требовалось одно жалкое действие, но Лололошка слишком долго мялся с тем, что не хотел во всë это впутывать ни в чëм не повинного обычного сторожа, поэтому Джону пришлось доходчиво объяснять тому, что драгоценна каждая потраченная за промедлением минута.       — Да прекрати меня трогать уже, — съëжился Лололошка, сморщив нос в отвращении. Однако забавно, учитывая всю их ситуацию. Джон даже боялся представить, как они сейчас выглядели со стороны: Лололошка, прижатый к полу с руками над головой, а меж ног устроился Дейви, сжимающий одной рукой чужие запястья, а другой — бедро. Весьма компрометирующе, бесспорно, может даже пошло, но! Никакого насилия, банальнейшее желание заставить слушаться. Да и оказались они так по чистой случайности... Просто Лололошка становится слишком подвижным, если его хоть пальцем тронешь.       — Не прекращу и не отпущу, пока не согласишься, — закатил глаза Джон, сжав бедро чуть сильнее. В синих глазах промелькнуло нечто, напомнившее ему... страх? Но оно прошло так же быстро, как появилось. Лололошка устало прикрыл глаза.       — Ты не отстанешь.       — Не-а.       — О Время, делай что хочешь! Время? Оно и есть твой Бог?

На чьей же оно стороне?

***

      — Только быстро, п-пожалуйста... Скотт, ну, другой сторож... Он дойдëт до сюда всего через пару минут!       — Успеем.       Альфред переминался с ноги на ногу и нервно оглядывался по сторонам в страхе быть замеченным. Фактически, то, что он сейчас делал... Да его самого можно было спокойно повесить.       Лололошка с подозрением всë пытался заглянуть Джону за плечо и увидеть, что же тот там писал, но — безуспешно.       А Джон... Джон пытался уместить все свои мысли на маленький клочок бумаги так, чтобы получатель не просто понял его неразборчивый почерк, но и смог помочь. Сэр Саймон, Спешу с сожалением сообщить, что я был пойман инквизицией и в ближайший полдень буду сожжëн на костре. Как вы понимаете, подобный расклад меня не совсем устраивает. Рассчитываю на вашу помощь — и я ваш должник до самой моей гибели. Ваш друг, Джон       — И ты прям веришь, что он поможет, — фыркнул Лололошка и сложил руки на груди, отойдя на пару шагов.       — Попробовать стоит! — ответил Джон со свойственным ему энтузиазмом и, словно забыв про третьего присутствующего, двусмысленно приобнял Лололошку за плечи.       — П-пожалуйста, отдайте мне уже письмо и я уйду...

***

      Им не оставалось больше ничего, как просто ждать. Если судить по маленькому окошку вверху стены, вот-вот должно было взойти Солнце. Четыре часа утра... Или около того. Меньше восьми часов и всë решится. Может, они и выберутся. А может, Альфред их обманул и так и не донëс письмо... Может, Саймон решит, что это — просто идеальный шанс избавиться от зануды Джона. Может, даже при всëм желании помочь Саймон просто не успеет. Так много вариантов развития событий и как мало из них приводят к хорошему концу.       Джон тяжело вздохнул и измученно попытался вытянуть затëкшие ноги вперëд. Хотя затекли не только ноги, но и плечо...       А всë из-за Лололошки, так удобно расположившемся на нëм. Он наверняка видел уже десятый сон и даже не знал, что соскользнул головой прямо на плечо приятелю. Во смеха-то будет... Или было бы в любом ином случае, потому что Джону сейчас было не до шуток. Ощущаемый вес давил ещë и на сердце.       Раньше Дейви не верил, что чувства могут появиться за несколько жалких часов. Да и он не мог назвать это... любовью, но симпатия точно присутствовала.       Говорят, критические ситуации сближают.       — М-м... Джон?       — Я тебя разбудил своим копошением?       — Тебе не жаль.       — Ни капли.       Резкий болезненный выдох больше напомнил Джону смех, а не раздражение. Отчего-то захотелось улыбнуться самому.

***

      — Он надо мной надругался.       — А? — Джона в моменте как будто бы даже передëрнуло и он еле сдержал себя, чтобы не забраниться, когда его затылок в очередной раз встретился с твëрдой стеной. Нет, ну у него точно так появятся проблемы с головой, если ещë не появились. — Чего?       — Ты хотел узнать, почему я его убил, — Ло закатил глаза, будто бы обиженный, но на деле — Дейви знал — пыталась сработать защитная система организма. Говорить на такие темы было бы сложно даже самому чëрствому человеку, что уж говорить про Лололошку.       Лëгкие стянуло. Джон хотел бы разозлиться, должен был просто разозлиться на насильника и, он даже не знает, ещë сильнее разозлиться, что тому досталась такая лëгкая смерть, но... По какой-то неизведанной причине (сочувствие?) на душе стало так пусто, что захотелось уснуть и не просыпаться. Или прижать к себе Ло и никогда не отпускать, пусть Джон и понимал, что уже не сможет вылечить чужое горе.       Теперь ясно, почему Лололошка так упирался и не хотел ничего рассказывать инквизиции: его бы тоже отправили на костëр. Мол, мужчина, лëгший под другого, ещë и без собственной воли, был так же грешен, как любая женщина-куртизанка. А женщины, Джону поверит любой обыватель, сжигались за любой неверный чих.       Иногда... Нет, ладно, очень часто Джон просто не понимал логики церкви. Хорошо, что Джон существование Бога отрицал, а Лололошка веровал в нечто несколько более реальное, чем странный эфемерный мужичок, несущий всем «благо», да?       — Ты... эм... Слушай, я не хорош в поддержке, но ты можешь рассказать, если тебе от этого станет легче.       — Мне стало легче, когда он испустил последний вздох. Но спасибо.       М-да. Поддержал.       И хотя Лололошке явно не требовалась чужая жалость, Джон ничего не мог поделать со своими чувствами. Когда ты слышишь о насилии просто как о факте — это одно. Оно где-то там, далеко. Тебя не касается. Какой смысл об этом беспокоиться?       Когда же это вновь и вновь происходит с твоими близкими — ...

***

      Инквизитор впервые решил посетить заключённых только когда Солнце уже почти взошло в зенит. Так сказать, решил напомнить, что жить осталось меньше часа. «Ты даже не расскаиваешься, Джон», «ты даже не заслуживаешь прощения», «ты даже не бла-бла-бла»... Надоедало невероятно, Дейви даже скрывать не будет. А вот «мы поймали твоего сообщника, тебе больше не сбежать» ударило куда глубже и больнее, чем Джон ожидал. Нет, он... Особо не надеялся, да и строить надежды изначально было глупо, но всё же.       Джону всё же было, что терять.       У него был наставник, парочка приятелей, целый один друг, сестра... и куча планов на жизнь.       Вот хотелось ему, например, поездить по миру! Познакомиться с разными людьми, воочию увидеть чудеса света, может, посоветоваться со знаменитыми учёными. Джон мечтал увидеть собственными глазами горы, моря и океаны, изучить иностранные лекарства и, может, позаимствовать какие-нибудь идеи для уже своих нововведений.       Хотел спасти сестру от её деспотичного мужа.       Бедная девушка, всего на пару лет младше самого Дейви, Александра Джоанна Харрис, пошла под венец не по собственной воле — как и почти любая женщина «знатных» кровей. Отец, вечно пьяный, влез в уйму долгов и, не зная как расплачиваться, в прямом смысле этого слова продал свою единственную дочь молодому, красивому и умному, но — извращенцу. Всё, что тому было нужно от Александры, это чтобы она на публике светила своим красивым личиком, а в стенах домах терпела бесконечные безвольные соития и побои.       Как же Джон себя возненавидел, когда вся правда вскрылась. Точнее, спустя три года терпение Сашеньки лопнуло, и при очередной ежемесячной встрече с братом она в слезах и трясущейся истерике вывалила на него всю подноготную своего брака. Джон понимал, что не знал и не узнал бы, если бы Джоанна сама не решила поделиться своим горем, но ведь он должен, должен был заметить! Саша не настолько ловко и умело прятала синячки на шее и запястьях, чтобы Джон при всём желании не смог их увидеть...       И вот, когда план побега, который учитывал все риски, нюансы и подковырки был готов (в конце концов, на стороне супруга Александры был закон), — Джона поймали.       А теперь не будет ни путешествий, ни счастливой сестры, потому что когда Джон умрёт, а он сегодня точно умрёт, у неё не останется совсем никого.       С Ло ситуация была не лучше, между прочим! Джон пообещал ему, что они обязательно выберутся отсюда, а в итоге получается что? Джон. Соврал. Мерзко, очень мерзко...       — А, и Лололошка, — инквизитор выглядел чересчур довольным собой, когда наконец (или к сожалению) обратил внимание на другого заключённого. — Сегодня был твой последний день заключения. Ты тоже будешь сожжён за отказ сотрудничать с церковью и признать свои грехи.       Всё. Теперь точно — всё.        Громкий скрежет засова на двери ознаменовал уход инквизитора, вслед за которым ушла и последняя надежда.        — Всё ещё не кончено, Джон, — Лололошка шептал так тихо, что его слова можно было спутать с ветром; разве что ветра здесь быть не могло ни коим образом.       — О чём это ты? Всё, Ло, это конец. Мы сделали всё, что могли, но этого просто оказалось недостаточно. Такое случается, знаешь, — Джон уже сам не понимал, что именно сейчас испытывал, но это «что-то» скребло на душе так дико, что каждая клеточка тела ощущала, как разрывалась на части.       — Эй, ты пообещал, что мы выберемся. Значит выберемся, надо просто подождать, — Лололошка придвинулся чуть поближе, аккуратно так, совсем не заметно. Но Джон заметил.       — Это нормально, что я хочу тебя поцеловать? — Выпалил первое, что пришло в голову. Просто... честно, ему больше ничего не хотелось, кроме как притянуть к себе Ло, прижать к себе сильно-сильно, чтоб воздух из лёгких выбить, и уткнуться губами в чужие. Пусть они оба грязные, окровавленные, но как же уже было всё равно... — Твой Бог не будет против?       — ... Я же уже говорил, что моего Богу всё равно на людей, — замялся Лололошка, смущённый таким вопросом, но первый же подался вперёд. Ресницы дрожали, пряча загоревшиеся глаза, а руки легли на джоновы и неуверенно их сжали. То ли от чужих невинных движений, то ли ещё от чего, Дейви бросило в пот. А они ещё даже не соприкоснулись губами.       Будет ли странно, если он скажет, что это был его первый поцелуй? Джон мог сколько угодно создавать впечатление похитителя сердец и быть обладателем множества поклонниц, но... такое с ним было впервые. Аж не верилось, что контраст жара языка и холода губ, полуприкрытые доверчивые и внимательные глаза напротив и переплетённые пальцы рук были не сном.       То, что в голове Джона должно было стать прощанием перед вечной разлукой, стало новым обещанием — обещанием обрести новую веру, новую надежду, новый исход.       А Саймон — Джон это знал наверняка — был человек далеко не простым. У того нет-нет, но завалялась в рукаве парочка тузов, просто, Ло прав, надо немного подождать.       Всё будет хорошо.