В пепле звёзд

      Мир делился на «до» и «после». Крошился на мелкие кусочки, потому что это было правильно. Он не знал, есть ли конец у его гнева, не ведал где есть начало. Откровенно говоря, ему было плевать. Всё вокруг полнилось золотым дождём с запахом металла, будто сгоревшем от расплавленного солнечного света, которому не было конца и края.       Фаенон чувствовал, что умирал. Его лёгкие наполнялись кровью, сдувались от колотых ран, лопались под силой клинка — он не знал боли сильнее.       Кругом была тьма. И в этой тьме — он сам: как человек, лишившийся всего. Как монстр, разрушивший всё своими руками. Как ребёнок, не знающий потерь. Ничего из этого не имело для него значения, пока он тонул. Под гнётом взгляда Эона его тело перестраивалось, агония наполняла душу, кровь из чистого золота любовала его кровеносные сосуды. Он кашлял, приводя лёгкие в действие, но ничего не помогало. Он чувствовал, что умирает. Кричал громче и громче, пока кровь сгустками не наполнила ротовую полость. Тошно было. Тошно стало.       Он не чувствовал тела — лишь остаточную пульсацию, будто бы внутри него билось сердце такого далёкого, совершенно чужого мира. Он не знал чему верить. Было только одно — пульсация внутри. Каждый вдох напоминал удар молота по рёбрам, и где-то между вдохом и выдохом он понял: даже дыхание не принадлежало ему более.       Золотая кровь текла сквозь него, прожигая сосуды. Выжигала имя, с которым он родился, выжигая его самого из мира, где начиналось его отрочество и заканчивалось юношество. Ничего не было. Даже намёка на плоть и кровь близкого, не было и духа чужого, что готов был спасать его от самого себя.       Каослана попытался было вспомнить хотя бы что-нибудь — лицо учителя, голос подруги, руку товарища, что когда-то держала его за запястье, но память тонула в сиянии, словно была крошечным жучком, брошенным в горящий янтарь.       Он разжал губы — и выдох вышел паром. Он горяч. Он чувствовал, как плавились внутренности, как перекраивалось само его существо. Он больше не принадлежал себе.       Мир вздрогнул.       Кожа пошла трещинами, будто была всего лишь тонким стеклом, по которому проливалась звёздная россыпь росы. Каждая трещина внутри, снаружи пела звоном. Звон тот был нестерпим. — НЕ… — звук сорвался, но растворился в воздухе прежде, чем сотворилось слово. Он не был собой больше, человеческая речь покидала его. Шёпот Вселенной, переговоры ближайших звёзд казались ему всё яснее. Он понимал их, теряя обрывки себя.       Свет внутри не желал оставлять его, сливаясь с внутренностями, прорастая в венах. Он рос пламенем, которое нельзя задуть. И пламень то, — настоящий пожар, — било по внутренностям, искрилось от удовольствия, впитывая горечь и непринятие судьбы. Пока не оставалась пустошь оболочки, из которой лепили кого-то другого. Он знал: сопротивление бессмысленно. Эон требовал своего. Но он не мог не бороться за свою свободу.       Он упал на колени, ладонями цеплялся за выжженную солнцем землю, — под пальцами чувствовался пульс. Планета; эта неживая, гладкая планета дышала вместе с ним. Пыталась искриться, пыталась подбадривать того, кто родился внутри.       Слишком громко.       Слишком живо.       Слишком в нём. — Я… — дыхание превратилось в искру. Тут же погасло. — Я не просил этого.       Но небо молчало. Лишь взирало сверху вечным взглядом золотых глаз. Каждая секунда молчания превращалась в тяжёлый крик мучения. Эон молчал. Так молчат те, кто знает цену боли, цену вечных страданий во время борьбы иррационального добра с лживым злом.       Фаенон же никогда не умел молчать.       Каослана рычал, впиваясь ногтями в грудную клетку, где светились жёлтым солнцем пламень его нечеловеческой природы. Спину жгли крылья, вросшиеся в позвоночник. Те больше никогда не станут вне его тела. Они только запечатывали его образ — лик полубожества, которому стоило поклоняться. Он ненавидел себя, но дальше думать было бессмысленно. Тело выжигало, рвало на части, но Эон смотрел. Смотрел, как мучается создание из крови и плоти, которое больше никогда не будет принадлежать самому себе.       Каосланы не существовало. Он больше не жил в привычном понимании жизни — внутри него происходила перестройка. Он погибал, возрождался птичкой. Снова погибал прежде чем его рот раскрывался, выдыхая крик болей и агонии, разрушающей само его бытие.       Он вспоминал, как бежал. Как искрились миллиарды ядер пламени в его глазах, создавая свет тысячи солнц, выжигая глазницы. Он не мог плакать, только кричать до тех пор, пока огонь жёг его голосовые связки. Он не чувствовал себя в себе, лишь пеплом рассыпались его волосы по земле. Его тело ломалось и созидалось, пока вокруг прекращали существование миры, пока он сам прекращал своё существование, свернувшись в коконе, полностью состоящем из чувств.       Его не существовало более. Лишь вспышки чего-то несомненно важного приносили память своей болью.       Мир делился на «до» и «после» — но теперь у него не было ни одного из них…       Он долго не смел открыть глаза. Боялся узреть, что все тридцать три миллиона циклов оказались беспочвенными. Что Спасителя никогда и не было. Что именно он, — Он, — разжёг ненависть внутри своей планеты, окропив всё вокруг золотом вспышек. Что Спаситель из-за неба никогда не видел его вблизи. Они не касались друг друга ладонями, губами, бёдрами. Были незнакомцами друг для друга. Только Каослана помнил. Помнил его. Золото глаз того, кого он поклялся защищать всей душой. Он не был отроком Нанука, но тоже нёс Разрушение. Каослана чувствовал это нутром.       Темнота была внутри — не снаружи. Он боялся открывать глаза, чтобы понять, что его больше не существовало как человека, что сотворился он кем-то высшим, бегущим навстречу судьбе, зовущейся концом Разрушения. Оно двигалось вместе с ним, дышало, кружилось вокруг Спутником. Но звук давно стих, вместо него пришёл другой — приглушённый гул ненависти. Каослана будто бы снова чувствовал силу на кончиках пальцев, в силах уничтожить не одну Вселенную, на которую бросился его взор.       Он подумал, что то было сердцем. Потом понял, что нет. Так звучала его собственная Вселенная, пока в ней появлялось новое имя. Выкраивало его внутри собственного бытия, она созидала новое для него. Чтобы он не чувствовал себя одиноким. Был с тем, с чем рождались Боги, и без чего рождались в первые секунды младенцы, пока их тоже не нарекали.       Золотой свет проступал изнутри. Не ослеплял, только напоминал, как выглядит память. Каослана видел её не глазами, — через то, чем теперь был он сам. Осколки мира медленно вращались вокруг него, переливались, словно пытались осмыслить новый порядок, стерев прежний. Но порядка больше не было. Из порядка выходил Фаенон, оставляя за спиной крылья болей, созидаемые из светоча солнц, из мрача ночной луны. Был только Каослана.       Он чувствовал трещины во всём, — в воздухе, в земле, в себе. И ничего не могло разрушить их. Даже сам Фаенон, если бы захотел. Но он… ему было всё равно, потому что не для кого было то старание.       Он попытался поднять руку, но та дрожала, отражая свет мириадов звёзд. Кожа была прозрачной, пока изнутри шевелились линии света, созданные вручную вены. Для того, чтобы разрушать. Он теперь состоял из Разрушения, а значит не было больше смысля тянуться к солнечному свету.       Где-то внутри шептал Эон. То было не словами, не приказами — лишь чистой формой смысла, похожей на тишину после грома. Молнии мягко омывали чистым светом его лицо. Он пытался отвечать, но вместо звука из-под губ выскальзывал отблеск. Свет молний осел на ладони, медленно растёкся по пальцам. Тепло. Холод. Всё сразу. Жизнь, в которой не осталось жизни.       Каослана понял, что может видеть каждую частицу вокруг. Как пыль вспоминает, где она лежала, как камни дышат, как свет думает, прежде чем превратиться в соцветие. Он видел всё — рождение, знаменующее смерть, и даже смерть, после которого несомненно вспыхнет цветок рождения, жизни.       Но чем яснее он видел, тем быстрее исчезал. Сознание растворялось в сиянии, будто море поглощало одну из последних капелей дождя. Он хотел произнести своё имя вслух, но не смог. Не мог вспомнить, не мог почувствовать рот, губы, язык и зубы — звук более не принадлежал ему, не считал его достойным.       Всё, что осталось — это ощущение движения. Мир продолжал вращаться вокруг него, не останавливался на самом деле. И в каждой точке вращения слышалось его тяжёлое дыхание. Не боль, не страх — эхо того, что было симуляцией, становилось человеком, и заново возродилось Эманатором.       Фаенон опустил голову. Под ногами больше не было мёртвого тепла — планета пульсировала. Была живой, тёплой, сияющей. Он не чувствовал веса или притяжения — он был её весом.       И когда первый луч нового рассвета коснулся горизонта, он понял: до сих пор продолжается то, что должно было закончится. Вместо Фаенона был Каослана, созданный из крови и слезы Эона. Вместо планеты было сердце Разрушения другого Эона. Он прикрыл глаза, свернулся в небольшой шар и позволил млечной пыли, метеоритам врезаться в себя. Он хотел стать новой планетой, не созданной для уничтожения. Его тепло должно было помочь.       Он улыбнулся. В этом жесте был знак жизни.

***

      Он просыпается не сразу. Сначала просто перестаёт тонуть. Долгое время не может понять, где заканчивается дыхание. Начинается тишина. Мир снова живой, погрязший в этих ярких красках синевы, но словно не полностью — тонкий, как бумага или отражение в стекле, которое может порезать, если не смотреть так пристально.       Сначала приходит ощущение тепла. Не жара, нет, что ослеплял, заставлял дрожать и задыхаться от запаха гари. Фаенон шевелит пальцами, чувствуя под собой что-то твёрдое, не похожее на подушку. Думает, что сон продолжает. Он слышит пульс своей земли — такой равномерный, отчаянно спокойный. Но тяжесть одеяла, — не крыльев, разубеждает его. Лёгкий, слегка дрожащий свет сквозь ресницы от небольшого стенда, где парит любимая бита его… человека. Поезд гудит где-то вблизи, мерно и успокаивающе, словно колыбельная, которую ему много лет назад пела мама.       Он вдыхает глубже и прижимается щекой к тёплой поверхности. Футболка Келуса пахнет ими двумя — лёгкий жар, пот и кожа. Едва уловимый аромат пыли возвращает ему вымученную ухмылку на уста. Ритмичный щелчок пальцев о экран телефона возвращает его к жизни. — Доброе утро, — хрипло выдыхает Фаенон и цепляется за футболку. В груди медленно расцветает цветник влюблённости.       Келус полулежит, рассеянно глядя на экран смартфона тем самым выражением, когда человек давно проснулся, но ещё не решил, вставать ли ему или ещё полежать, наслаждаясь прикосновениями любови.       Фаенон долго любуется — мягким касанием пальцев по стеклу, изгибом плеча под тонкой тканью, на отражение света в его волосах. На мгновение челюсть Фаенона напрягается — он видит в нём, в Келусе, того, с кого всё началось. И снова взрывы вселенных, пепел, кровь и золотой жар. Но… мир не кончается на Эоне, выбравшем его для последующих разрушений. Это всё было эхо того, что он может изменить, как и изменял те долгие, долгие миллионы лет. — Наконец-то, — тихо бормочет Келус, не поднимая глаз. Лишь откладывает телефон в сторону, тянется к потолку и устало хрустит позвонками. Голос его чуть охрипший, но полон нежности. Не с Келуса всё началось, но им закончилось. Фаенон расслабленно хмыкает и крепко вжимается к нему в грудь. — Ты горел, знаешь? Опять. Я чуть не обжёгся, когда прижимался к тебе ночью. Больше так не делай, хорошо?       Фаенон с трудом разлепляет губы. Горло болит, будто действительно он дышал пламенем, пытаясь разрушить неразрушимое. — Извини. В следующий раз буду гореть тише. — голос звучит чуждо, будто он всё ещё во сне. Внутри скребутся яростные вихри огненных штормов, пока он вдыхает родной запах и фыркает от удовольствия.       Келус поднимает взгляд. Его глаза тёплые, спокойные, слегка щурятся в игривом подобии на нежность. Желтизна похожа на утренний рассвет и Фаенон плывёт, вглядываясь в них всё глубже. Глаза удерживают его от того, чтобы окончательно упасть. Он тянется, выключает телефон и вжимается в ладонь Келуса лицом, с мольбой к ласке. — Всё было сном… — мягкий шёпот, бормотание, пока их губы встречаются в середине нежности. — Ты говорил во сне. Мне стоит беспокоиться? — Нет!.. — слишком поспешно. Фаенон пристыженно опускает взгляд вниз и расслабляется, пока тело плывёт в неге после дневного сна. Хотя в космосе понятие дня и ночи растяжимое. — Нет. Не стоит. Просто будь рядом, прошу.       Закрывает глаза. Отголоски сна всё ещё дрожат под кожей, золотые вспышки бьются под веками, и ему кажется, что кровь до сих пор светится. Но рядом было теплее, чем внутри. Фаенон чувствует, как Келус прижимает его ближе к себе, создавая цельное из их разрозненных тел. Утыкается носом в шею, дышит бледной кожей, вдыхает каждую пору человеческого тела, а потом снова замирает, ощущая близость Эона. Такое было не первый раз, но Фаенону казалось, что это не правда. Столько раз, столько совпадений, и все они приводили к единственным выводам — Келус тоже связан с Разрушением и геенной огненной.       Напряжение медленно уходит, ведь рука Келуса нежно гладит его по волосам. Зарывается в пряди, ласкает и он полностью рядом. Напряжение медленно растворяется, уступая место тихой, почти неуверенной нежности. — Давай немного полежим? Дань Хэн должен скоро придти и разбудить нас… Я так не хочу вставать… Что насчёт совместного завтрака? Или… Или ванной? Нам нужно подготовиться перед Звездой Эдо. Я надеюсь, что ты не будешь таким уж… сам себе на уме. Просто пойми, что ты больше не обязан бороться со всем в одиночку, хорошо? — Келус молится, прижимаясь к его лбу губами.       Лоб, щёки, скулы, веки и губы. Они снова целуются как в последний раз, забываясь в тепле тел друг друга. Так горячо, одновременно с этим слишком по-домашнему уютно.       Фаенон не знает, где кончается кон, а начинается реальность, но это не так важно. Он просто дышит, потому что может. Есть возможность утонуть в сердцебиении своей планеты, что не была Амфореусом. Дышит и чувствует, что жив. Что родная планета рядом с ним жива тоже. Келус был именно таким — родной планетой, которую нельзя было отпускать.       Мир, который ещё недавно рушился под весом Эона, теперь сжимается в одно простое движение: тепло руки, ровный стук сердца, лёгкий вздох рядом.       И если за пределами поезда всё ещё горели звёзды, то внутри него наступает рассвет, не созданный из разрушения.