Глава первая, она же единственная
21 ноября 2025 г., 18:37
Примечания:
ТЕКСТ ПРЕДНАЗНАЧЕН ДЛЯ СОВЕРШЕННОЛЕТНЕЙ АУДИТОРИИ И МОЖЕТ СОДЕРЖАТЬ ТЕМЫ, НЕ РЕКОМЕНДОВАННЫЕ ЛИЦАМ МЛАДШЕ 18 ЛЕТ.
Ноябрь, как водится, заявился в гости без приглашения, хэллоуинского фонаря и визитной карточки, зато с промозглым зловонным дыханием, проникающим сквозь самые надёжные замки и самые тщательно заколдованные рамы. В доме, затерянном среди холмов Йоркшира, — доме, который маггловские агенты по недвижимости презентовали как «уютную холостяцкую берлогу», а сам хозяин именовал «местом, где меня не трогают», — царили покой и относительное тепло, которых ему так не хватало в подземельях. Гостиная все ещё хранила следы вчерашнего: пустой бокал из-под виски стоял на столе, пустая бутылка из-под него же валялась где-то в метре от ножки стола, — видимо, хозяин дома случайно пнул ее, — а сам хозяин, он же печально известный на весь магический мир Северус Снейп, лежал на диване, укрывшись пледом цвета угасающего заката, и пытался защититься им то ли от холода, то ли от накатывающей волна за волной головной боли.
Комната была обставлена с той сдержанной роскошью, что свойственна людям, давно разочаровавшимся в демонстрации чего-либо, будь то хорошие манеры, вкус или цацки с россыпью драгоценных камней. Ни безделушек, ни портретов предков с укоризненными взглядами, ни магических артефактов, кричащих о былой славе. Только книги — стройными рядами, как солдаты на параде, — и кофейный столик, на котором и стоял ныне пустой стакан, будто забытый свидетель вчерашнего одиночества. У дивана, на котором покоился Северус в неуклюжей позе человека, побеждённого виски, лежал густой, глубокого цвета графита, будто сотканный из теней ноябрьских сумерек ковёр. Ворс его был так мягок и высок, что даже босая ступня, свисавшая с дивана и утопавшая в нём, казалась погружённой в облако. Рядом с ней, на том же ковре, покоился раскрытый ноутбук, он лежал так, словно выскользнул из пальцев хозяина в последний момент перед погружением того в сон. Одна рука Снейпа всё ещё тянулась к нему, безвольно свисая с края дивана, будто пыталась что-то нащупать, возможно, нить, связывающую его с миром, который он сам же и покинул.
Северус спал — или, вернее, пребывал в том состоянии, когда тело ещё в постели, но сознание уже бродит по лабиринтам боли, вызванной чрезмерным увлечением янтарной жидкостью. Проснувшись, он не сразу понял, где находится: то ли в своих старых покоях в Хогвартсе, то ли в новой спальне. Однако долго думать ему не пришлось — тело напомнило о себе сначала тяжестью в голове, потом — противным привкусом во рту и настоятельной потребностью в уборной и зелье от похмелья, которое он, кстати, варил лучше, чем кто-либо в Британии, включая покойного вот как уже пару лет Горация Слизнорта.
Он, пошатываясь, встал, босой и мрачный, как тень, прошёл мимо ноутбука, не удостоив его взглядом, и скрылся в глубине дома. Вернулся Северус через полчаса уже с чашкой в руке — фарфоровой, тёмной, как его прежние мантии, — и с выражением лица человека, который только что победил Волан-де-Морта, а не простую утреннюю тошноту. По пути из уборной он заглянул на кухню, где сварил не просто кофе, а священный эспрессо, приправленный кардамоном и каплей цинизма.
Вернувшись в гостиную, он одним движением пальцев зажёг камин, поскольку давно отвык от палочки в быту, да и в отличие от большинства своих учеников, коих за почти два десятилетия преподавания были сотни, он прекрасно знал: магия — не в жестах, она в намерении. Пламя вспыхнуло, разгоняя ноябрьскую унылость, и Снейп опустился на диван, в насиженную ямку, поднес чашку к лицу и глубоко вдохнул бодрящий аромат.
И только сделав второй медленный, почти церемониальный глоток обжигающе горячего напитка, Северус наклонился, поднял ноутбук с пола и положил себе на колени.
Отпив еще, он поставил чашку на край столика, где она заняла место рядом с вчерашним пустым стаканом — два сосуда, один полный, другой пустой, чем не олицетворение его жизни. Затем, не спеша, как человек, привыкший к тому, что мир редко преподносит сюрпризы, достойные внимания, провёл пальцем по сенсорной панели ноутбука. Экран ожил, и перед ним предстала страница начатой пару дней назад книги, но не это привлекло его внимание, а то, что в шапке браузера над одной из вкладок мельтешила цифра 1. Ибо до этой ночи он не писал никому. И никто — по крайней мере, из тех, кого он знал в этой послевоенной жизни, — не написал бы ему.
Кто вообще, зачем и, главное, как мог найти его, тем более в виртуальном мире? Кому он на самом деле сдался?
Он никогда не регистрировался ни на каких сайтах. Ни под своим именем, ни под вымышленным. Его электронная почта была создана исключительно для рабочих целей, защищена магическими и маггловскими фильтрами, паролем в тридцать два символа и заклятием «Protego Totalum», наложенным на сам ноутбук.
И всё же… Значок, означающий полученное письмо, призывно мигал.
Северус нахмурился, провёл пальцем по трекпаду, открыл нужную вкладку и замер.
Его больному с перепою взгляду предстала страница с логотипом сайта в левом верхнем углу: «SoulMatch: Найди того, с кем сможешь слиться душами», и под ним — его профиль.
Фото: чёрный силуэт на фоне тлеющего камина (видимо, снято вчера, после того как он, пошатываясь, налил себе третий или пятый? бокал).
Имя: Жирноволосый Упырь.
Господи, как он только додумался до такого? Виски — зло.
Описание: «Мастер тёмных искусств. Варю зелья и кофе. Не ищу любви, ищу ту, что не побоится прикоснуться к тьме.
P.S. Если ты фанатка Поттера — проваливай».
Северус почувствовал, как кровь отхлынула от лица.
— Нет… — прошептал он. — Нет, нет, нет. Этого не может быть.
Но воспоминания с отголосками побежденной антипохмельным зельем боли смутно, как сквозь туман, уже вставали перед его внутренним взором: Хэллоуин, виски, дождь за окном, пылающий камин и глупая на грани пьяного обморока мысль: «А что, если где-то есть женщина, которой будет не важно моё прошлое?»
Он каким-то чудом, не меньше, нашел и зарегистрировался на этом сайте под этим уебищным ником и, видимо, вырубился, а теперь… Кто-то ему ответил.
Кто-то, кто прочитал его позорное признание в одиночестве и не убежал с криками, а даже напротив, написал то, что ему сейчас предстоит прочесть, тем более что значок письма продолжал призывно мигать, буквально гипнотизируя и заставляя открыть себя и прочесть.
Там не было имени отправителя, только какие-то символы, напоминающие скорее разделитель текста, а не ник. Не было темы, только многоточие. Что ж, это интриговало, и Северус нажал «Открыть».
себе ей коснуться своего изнывающего члена.
Пальцы обхватили твёрдый, горячий, пульсирующий в такт всё-таки живому, чувствующему сердцу член. Большой палец скользнул по головке, размазывая смазку по гладкой коже, делая прикосновение скользким и практически невыносимым.
Из груди вырвался тихий, хриплый, но отнюдь не стыдливый стон. Северус не собирался останавливаться. Он начал двигаться. Медленно. Сначала — лениво, как будто пробуя удовольствие на вкус. Потом — увереннее, сильнее, глубже. Каждое движение сопровождалось образом: её руки на его бёдрах, её язык, скользящий по его животу, её шёпот: «Да… позволь мне сделать тебе хорошо…»
Он не спешил, он хотел насладиться тем, в чем отказывал себе годами. Да и как не отказывать, во время второй войны он был так загнан и морально, и физически, что его член при всем желании не смог бы встать, а во время первой он и думать ни о чем подобном не мог — он любил Лили, которая выбрала не его, а дрочить на чужую жену Северус просто не мог. Брезговал.
И тут ритм едва заметно изменился: лёгкое ускорение практически сразу переросло во что-то более уверенное, жёсткое, требовательное. Животное. Северус сжимал член с такой силой, будто боялся, что если разожмёт кулак, то от его детородного органа ничего не останется, потому что он просто взорвётся от переполняющего его возбуждения.
Он приоткрыл глаза только для того, чтобы увидеть, как набухли под тонкой бархатной кожей сине-зеленые вены. Каждое движение руки отзывалось внизу живота глухим, нарастающим чем-то — обещанием чего-то поистине волшебного.
Дыхание сбилось, стало прерывистым, поверхностным, будто он бежал по коридорам Хогвартса, спасаясь от чего-то, стремясь к чему-то или… к кому-то. Грудь его хаотично вздымалась, а в горле зарождался стон — сначала тихий, почти подавленный, потом — громкий, хриплый, вырывающийся из него помимо его воли.
Он отдавался удовольствию, что называется, с потрохами.
Пальцы на ногах поджались, впиваясь в простыню, будто пытаясь удержать тело на земле, пока душа уже рвалась вверх. Икры напряглись, бёдра слегка приподнялись — неосознанно, инстинктивно, как будто он входил в неё, как будто её горячий жадный ротик стремился высосать из него его душу через член.
Стоны становились всё громче, заполняя маленькую спаленку от пола до потолка, отражаясь от стен, как детский мяч отскакивает от лужайки. Первый — когда большой палец снова прошёлся по головке. Второй — когда Северус представил, как его незнакомка с хлопком выпускает изо рта его член и от него к ее губам тянется ниточка слюны, как она призывно облизывает губы, поднявшись, перекидывает через его одну стройную ногу и медленно насаживается на него до самого основания. Третий — когда он вообразил, как её ногти царапают его грудь, оставляя следы, которые он не захочет сводить.
И вдруг.
Вспышка.
На мгновение — всего на одно мгновение — под его закрытыми веками вспыхнуло её лицо.
Четкое, не размытое, живое, озарённое светом взорвавшейся сверхновой. Глаза — карие, с золотистыми искорками. Приоткрытые, влажные губы. Растрёпанные, как после бури, кудрявые волосы. И взгляд… Взгляд, полный жажды и бросающий ему вызов.
Он представил, как она кричит — не шепчет, не молит, а именно кричит, потому что иначе не может. Потому что он дает ей то, о чем она просила. Потому что он — её тьма, в которой она жаждет раствориться.
Северусу показалось, что он узнал это лицо, но разум, стремящийся в безвоздушное пространство, не успел ухватиться за эту мысль — лицо исчезло, растворилось в оргазме, который накрыл его с головой, как прилив.
Тело выгнулось дугой, рука дернулась в последний раз, из груди вырвался глухой рык, заглушивший даже стук дождя за окном. Сперма, горячая, пульсирующая, как сама жизнь, толчками, вырывалась наружу. Первые капли обожгли живот, следующие — грудь, парочка даже долетела до подушек.
Оргазм оставил после себя не привычную холодную пустоту, а умиротворяющую тишину — ту самую, что наступает после бури, когда воздух чист, а земля ещё дрожит от пережитого потрясения. Северус не спешил вытираться и натягивать одеяло, просто лежал — голый, уязвимый, живой — и позволял себе быть тем, кем не был никогда: желанным мужчиной. Около десяти минут он пролежал неподвижно, тяжело дыша, с закрытыми глазами, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается, мышцы расслабляются, даже шрам на шее перестал напоминать о себе, а белесые капли, разрисовавшие плоть, остывают.
Затем — медленно, почти с достоинством — взмахнул ладонью и привел себя в порядок и окончательно решил смириться и ждать ее возвращения. Северус был практически уверен в том, что она еще объявится, и тогда уж он точно не упустит возможности сказать ей пару ласковых… Додумать мысль он не успел, потому что, как часто бывает с мужчинами, Морфей обнял его, едва одеяло коснулось его остывшего тела.
Ему снилась она.
Не в позах, в стонах и в жаре плоти — нет, все было куда невиннее и в то же время интимнее: она просто шла по узкой тропинке сквозь окружающий его дом сад. Она была босиком, на ней было простое платье, развевающееся на теплом весеннем ветру, ее волосы были растрёпаны, а глаза — устремлены вперёд, точно на него. Будто знала, что он ждёт ее.
Он стоял на крыльце в халате, с чашкой кофе в руке и был таким, каким был до ее письма: холодным, закрытым, едва ли полноценно живым, а потом он поймал ее взгляд, и что-то в душе всколыхнулось. Она молча протянула ему руку, и он, оставив чашку на ступеньке, пошел ей навстречу. Они не разговаривали, он по-прежнему не знал, кто она, но его переполняло почти забытое чувство: надежда.
А за окном ноябрь, случайный свидетель человеческого возрождения, продолжал стучать каплями дождя в стёкла и завывал в каминной трубе.
Прошло еще два долгих дня, и ранним утром седьмого ноября Северус наконец решил поработать.
Его лаборатория — та самая, что он лично обустроил в подвале, — встретила его прохладой, стерильной чистотой, отсутствием любых запахов, блеском начищенных котлов и тишиной, которую не нарушало ничто. Здесь время измерялось иначе: не часами, а каплями, стекающими по стенкам реторт.
Он надел маггловский чёрный халат — один из тех, что использовали в научных лабораториях какого-нибудь исследовательского института, — поверх рубашки. Поставил на горелку котёл и разжёг под ним огонь.
Сегодня он решил сварить новую партию антипохмельного не для продажи, а для себя, для того, «чтобы просто было».
Отмерить 100 мл эликсира бодрости из листьев алихоции, 50 мл настойки перечной мяты, измельчить щепотку морской очищенной соли, выжать 20 мл свежего лимонного сока… Потом добавить 5 капель эссенции валерианы, — руки мастера двигались машинально, как не с того ни с сего его озарило.
«Твой запах… Я уловила его однажды, мимоходом, когда ты выходил из чайной лавки с кофе в руках.»
Вот оно! Чайная лавка.
Это было единственное место в магическом мире, которое он посещал в каждую свою вылазку в Косой Переулок. И ходил он всегда в одну и ту же лавку, и, исходя из ее слов, именно там она его и увидела или, точнее будет сказать, учуяла?
Она просчиталась.
Северус резко отпустил пестик и сделал шаг назад: «Глупая, самоуверенная ведьма…» — прошептал он, голос его был полон азарта, а губы перекосило от какого-то безумного, а оттого устрашающего оскала.
На автопилоте, поскольку все его мысли были заняты планировкой спецоперации «выследи и выеби», он доварил зелье, разлил его по флаконам, поставил на полку и устремился наверх, туда, где под самой крышей, среди старых отцовских книг, пыльных коробок и стопок маггловских газет, жил его фамильяр.
Чердак пропитался запахом старого пергамента, сырости и птичьего пера. Грэм — крупный, чёрный, с глазами-бусинками ворон — сидел на стропиле и внимательно его разглядывал, словно знал, что хозяин сейчас к нему придет. Ворон спокойно отреагировал на ворвавшегося в помещение Северуса и, всё поняв, спланировал на хозяйское плечо, мол: «Я готов, куда лететь?»
Так же стремительно спустившись вниз и ворвавшись уже в свой рабочий кабинет, Северус призвал пергамент и уселся за стол.
Текст был коротким, на грани фола, впрочем, что мог написать ей человек, который два года игнорировал ее настойчивое и нежелательное внимание?
Я знаю, тебя до сих пор мучает совесть за тот год и то, что позволила Поттеру растрепать на весь магический мир мои тайны, и помню, как ты обещала сделать для меня всё, что угодно, лишь бы я тебя простил. Итак, время пришло. Одолжи мне Омут Памяти. На пару дней максимум. И не задавай лишних вопросов.
Успокойся, женщина, я не собираюсь никого убивать. Просто хочу кое-что вспомнить.
Грэм принесет его, что делать дальше, ты сама знаешь.
Северус
Я не знаю, спишь ты сейчас или смотришь в окно, как бывало раньше, но я чувствую тебя. Твой голос — тот, что звучит в сообщениях, которые ты отправляешь заказчикам зелий (да, я слышала их пару раз — случайно, и я ни о чем не жалею), — заставляет мои соски набухать, а трусики — становиться влажными, хоть выжимай (однажды я успела записать твое сообщение для моего друга на диктофон, и теперь твой голос всегда со мной) ещё до того, как я успеваю осознать, что происходит. Он низкий, чуть хриплый, как будто ты только что встал с постели… или только что кончил. А твой запах… Ммм… Я уловила его однажды, мимоходом, когда ты выходил из чайной лавки с кофе в руках. Твой одеколон: сандал, чёрный перец, капля чего-то горького, почти лекарственного. Я до сих пор возрождаю его в воображении, когда лежу ночами с пальцами между ног и думаю о том, как бы ты вошёл в меня — стремительно, без предупреждения и лишних слов. Я хочу, чтобы ты прижал меня к стене. Не нежно и не романтично — я не кисейная барышня. А так, чтобы я почувствовала твою жесткость, твою силу, как ты заявляешь свое на меня право. Хочу, чтобы твои пальцы впились мне в бёдра, когда я обовьюсь ногами вокруг твоей талии, а ты будешь толкаться в меня — глубоко, ритмично, беспощадно. Хочу слизать соль с твоей шеи. Хочу запустить пальцы в твои черные волосы и от переизбытка чувств царапать твой затылок. Хочу почувствовать твои губы на своем клиторе и тяжесть твоего тела на своем. Хочу, чтобы ты заставил меня кричать — не от боли, не от страха, а от того, что тело, погрузившись в блаженство, больше не подчиняется разуму. Хочу, чтобы потом ты толкнул меня на кровать (или диван, это совсем неважно), перевернул на живот, прижал к ней ладонью и снова вошёл. Сзади. Медленно, словно всё время мира, как и я, принадлежит тебе. Хочу чувствовать каждую вену на твоем прекрасном члене (я уверена, что он прекрасен, как и твой нос), каждый толчок, каждый вдох, вырывающийся из твоей груди. Я не хочу, чтобы ты молчал. Дыши, рычи, ругайся, шепчи, смотри на меня. Бери меня. Я хочу твои руки. Твой рот. Твой нос и член. Твою тьму. И если ты почувствуешь то же самое, что и я сейчас — жар в паху, напряжение в животе, желание сорвать с меня всё лишнее — напиши. Я такая мокрая… Я не прошу твоей любви и не жду никаких пустых обещаний. Я хочу и жду тебя.Твоя
Северус, казалось, забыл, как моргать. Он трижды прочёл письмо, медленно, как заклинание, которое может к чертям собачьим взорвать заклинателя из-за неправильного ударения, — и только тогда понял, что и дышать он тоже забыл. Что-то внутри у него встрепенулось. Не сердце — оно давно, упорно и, надо отметить, талантливо притворялось мёртвым. Нет, это проснулось что-то ниже, гораздо ниже — то, что он годами держал в плену нижнего белья и выпускал на свет сугубо по физиологическим потребностям, таким как гигиена и опорожнение мочевого пузыря. Его забытый на годы член вдруг ожил, как будто его тело решило ему напомнить, что он ещё вполне себе молод и не превратился в тлен, как бы этого не хотел Волан-де-Морт. Он медленно откинулся на спинку дивана, будто все кости его скелета разом растворились, превратив его в одну большую бескостную массу. В желе. В горле пересохло, а низ живота жгло жаром. Тупым, настойчивым, почти болезненным жаром. Хоть выжимай. Эти слова ударили его точнее любого заклинания, его разум начинал закипать от злости, ненависти и презрения, но он обещал себе подумать об этом позже, а пока Северус тонул в мысли, что кто-то увидел в нем не призрака, не мученика и рыцаря печального образа и не монстра из школьных кошмаров, и от одной этой простой мысли, что кто-то увидел в нём мужчину — желанного, опасного, живого, — он готов был кончить, как сопливый мальчишка. Северус невольно представил себе ее: тёплая влажная кожа под его пальцами, глубокие жадные стоны, прерываемые его поцелуями. Стена. Кровать. Её длинные ноги вокруг его талии. Острые ногти, впивающиеся в его спину. Его имя, раз за разом срывающееся с ее полных, зацелованных им губ. — Блядь… — простонал он хрипло и, бросив ноутбук на диван, резко встал, будто пытаясь сбежать от самого себя, и бросился к окну, но и там вместо голых облетевших деревьев увидел в отражение её: обнажённую, с распущенными волосами, с глазами, почему-то карими, полными не страха, а вызова и готового сжечь его пламени. Он видел размытый силуэт, но не знал, кто она, не знал, где, не знал, она шпионка — сумасшедшая или просто женщина, решившая сыграть с ним в опасную игру. Он не знал ничего о ней, но впервые с момента становления мужчиной Северус не хотел ни о чем думать, он хотел трахнуть свою незнакомку. Выбить из нее вместе с криками и стонами всю дурь и наглость. Он хотел наказать ее и, лишив ее оргазма, кончить самому. Ноги сами понесли его обратно к дивану, а руки потянулись к ноутбуку. Пальцы замерли над клавиатурой. Его на мгновение добившееся контроля над телом здравомыслие хотело написать: «Если вы думаете, что я отвечу на подобную пошлость, вы глубоко ошибаетесь», но вместо этого Северус закрыл глаза и сделал глубокий вдох, так и не заметив, что нарушительница его спокойствия, видимо, осознав масштаб трагедии, успела его заблокировать. Решив остыть и отвлечься, он снова пошёл на кухню, но на полпути свернул в другой коридор, потому что понял: сегодня ему понадобится не кофе, а душ. И желательно холодный. Вода хлестала по плечам, животу и стоящему по стойке смирно члену. Северус, сжав зубы, упорно продолжал стоять под струёй, будто пытался сдержать не только болезненное возбуждение, но и злость — да, именно злость, частую и неприятную гостью в его душе. Он не краснел, не смущался, он злился — на себя, на эту анонимную дуру, на весь проклятый мир, где для того, чтобы его заметила женщина, от слов которой его член ожил и стал твердым, как черенок волшебной метлы, ему пришлось пройти через ад, вернуться обратно и постареть. Его сознание билось о черепную коробку и в истерике кричало, что он не хочет этого, не хочет ее, кем бы она ни была, что он прекрасно жил без секса и сейчас выживет, но тело, его предательское, живое, слабое тело отказывалось слушать доводы разума. Оно жаждало. Сдавшись, Северус прижался лбом к холодному кафелю, закрыл глаза — и увидел её снова: не лицо, нет, лицо оставалось размытым, но руки, бедра, губы — всё это вспыхивало в его воображении с такой чёткостью, будто она стояла в шаге от него, за шторкой душа. Он представил, как её пальцы царапают его грудь, как она шепчет: «Трахни меня», — и это сломало его. Правая рука скользнула по животу вниз и крепко обхватила его твёрдое, горячее, пульсирующее мужское начало. Он дышал тяжело, рывками, почти по-звериному рыча. Движения его были резкими, нетерпеливыми и какими-то карающими. Он не ласкал себя — он наказывал, вырывал из своего тела оргазм, как занозу из пальца. И когда кончил — резко, с глухим стоном, заглушённым шумом воды, — Северус не почувствовал облегчения. Только ярость. Он выключил воду. Кое-как вытерся, натянул на плечи халат и, не завязывая пояс, пошлепал босыми ногами обратно в гостиную, где камин, успев отдать всё свое тепло комнате, уже начал затухать, а ноутбук всё так же валялся на диване, открытый, как гноящаяся рана. Северус собирался забрать его и вернуться в спальню, где, будем честны, он бы еще разок-другой прочел бы ее письмо и, возможно, еще раз подрочил бы, но уже с чувством, с толком, с расстановкой, и получил бы удовольствие, но, взяв ноут в руки и попутно пальцем что-то там задев, он заметил то, что станет роковой ошибкой его незнакомки. Сообщение не может быть отправлено. Пользователь ограничил вам возможность отвечать. Сначала он подумал, что это ошибка, и перезагрузил страницу, но его ждала та же надпись. Холодная. Окончательная. Она приоткрыла дверь — и тут же заперла её изнутри, попутно прищемив ему ногу и оставив его снаружи с набухшим членом, остывшим кофе и письмом, от которого он не мог отвязаться, как от какого-то прилипчивого проклятия. — Ты издеваешься?! — вырвалось у него, и голос его дрожал не от больной и унизительной страсти, а от бешенства. Он пнул ногой столик. Чашка подпрыгнула, и остатки кофе разлились по дереву. Северус чувствовал себя грязным и униженным. Она разожгла в нем пламя, дала ему вкусить своей похоти — и отняла лакомый леденец. Разбудила зверя — и ушла, не заперев клетку. И это было хуже пережитого на суде позора, потому что она явно знала, кому писала, а значит, письмо не было ошибкой, потому что она добилась своего, и он хотел всего того, чего она от него хотела, а она решила всё за него и сбежала. Северус снова сосредоточился на ноутбуке и попытался ответить, и ничего. Тогда он сделал то, чего не делал с тех пор, как ушёл из Хогвартса: зарычал низко, гортанно, как зверь, загнанный в угол. А потом сел, закурил (да, он снова начал курить — маггловские сигареты, чёрные, без фильтра) и уставился в экран. — Ты думаешь, я не найду тебя? — прошипел он в пустоту. — Или… наоборот, думаешь, что я брошусь тебя искать? Что ж, ты ошибаешься, ведьма. Я получу то, что хочу. Ты сама ко мне придешь, — впервые за годы в его мертвых глазах вспыхнула жажда погони. Следующие несколько дней прошли в странном, почти болезненном ритме: ярость — письмо — ярость — письмо — ярость. Северус плохо спал, не варил зелья, не смотрел телевизор, он слонялся по дому, как тень собственного я, то и дело возвращаясь к ноутбуку, будто тот был не куском безжизненного пластика и кремния, а как минимум пергаментом, хранящим тепло ее рук и способным передать ее запах. Он прочел письмо в четвёртый раз вечером того же первого дня, в пятый — через день ночью, при свете камина, под звуки завывающего за окном ветра, ему даже показалось, что он слышал ее томное: «Я такая мокрая…». В шестой — на кухне, стоя у стола, с сигаретой в зубах, кроша петрушку с таким выражением лица, будто только что прочел не эротическое послание, а смертный приговор, и нашел в лице несчастного пучка зелени того, на ком можно выпустить пар. Каждый раз Северус клялся себе: «Больше не трогать. Удалить. Забыть», и каждый раз возвращался к ноуту и письму. Да и это скорее было фарсом, потому что письмо вплоть до каждой запятой он уже выучил наизусть. И имел на это полное право — не каждый день, знаете ли, он получал такие письма, да что там не каждый день, никогда «до» он не получал ничего подобного. Его максимум — пара слащаво-розовых и пропитанных чем-то вульгарно-карамельным и приворотным (ей-богу, дуры, надо ж додуматься попытаться приворожить Мастера зелий) валентинок от сопливых еще хогвартских старшекурсниц, вообразивших, что их самый строгий учитель явно подобреет, если его трахнуть. Он снова и снова возвращался к письму, потому что в нем не было лести, не было жалости, не было и намека на попытку «исцелить» его, зато оно было переполнено чистым, грубым, взрослым, свободным от предрассудков желанием. Пятого ноября, ближе к полуночи, уже лежа в постели, когда дождь начал барабанить по крыше и стучаться в окна, Северус сдался. Он не потрудился дойти до душа, и раздеваться ему тоже не пришлось, — покинув замок полный безбашенных подростков, Северус наконец-то позволил себе спать голым и всей кожей наслаждаться мягкостью постельного белья и тяжестью одеяла, — он просто откинул одеяло в сторону, закрыл глаза, медленно выдохнул и коснулся пальцами своей шеи. Он в который раз попытался представить её. Её лицо, как и сколько бы он ни старался, оставалось в тени, как и положено незнакомке, а вот тело — о, тело её он знал как свои пять пальцев. Северус раскладывал его в уме на составляющие, при соединении которых получалось идеальное зелье освобождения: Бёдра… Ее бедра полные, мягкие, но упругие — такие, что можно впиться в них пальцами, не боясь пометить их синяками. Ее спина, выгибающаяся под его ладонью, как ластящаяся к хозяину кошка. Губы… Он входит в неё — резко и глубоко, и она прикусывает белыми зубками нижнюю губу и протяжно стонет. Её голос, когда он находит языком её клитор, подобен пению райской птицы, он манит его, как мотылька манит пламя свечи. Вдруг он почувствовал ее так, словно она уже была здесь, в его спальне, в постели, вокруг него и у него под кожей. Пальцы скользили по шее — медленно, почти робко — и остановились на шраме. Тонкой, извилистой полосе, оставленной змеиными клыками и предательством. Обычно Северус избегал его — слишком памятно и слишком больно, но сегодня все было иначе. Он представил, как её губы касаются этого места. Не с жалостью, а с жадностью и благоговением. Как её язык — тёплый, влажный, чуть шершавый — медленно проводит по шраму, будто стирая его прошлое и говоря: «Отныне эта рана — знак моего тобой обладания. Ты теперь мой». Мурашки пробежались табуном по спине, и Северус затаил дыхание. Левая рука соскользнула с шеи на грудь. Пальцы нашли сосок — твёрдый от холода и возбуждения — и ущипнули. Не сильно, но достаточно для того, чтобы в животе с новой силой вспыхнул жар, достаточно для того, чтобы член дёрнулся, откликнувшись на прикосновение. Правая тем временем, огладив живот, опустилась ниже — к паху. Но не сразу к цели. Северус, нет, она, его незнакомка, играла с ним. Ладонь легла на внутреннюю поверхность бедра, пальцы медленно впились в плоть, и тело, поняв сигнал, развело ноги в стороны — широко, без стыда, как будто он уже лежал под ней, как будто она смотрела на него с высоты их общего на двоих желания. И тогда — случайно, будто бы невзначай — ноготь мизинца задел яички. Северус резко втянул воздух. Всё тело сжалось, будто от удара током. По коже прокатилась ошеломляюще возбуждающая волна — от паха до затылка, от пальцев ног до кончиков ушей. Он почувствовал, как его за секунду бросило из жара в холод и обратно, как капля густой, прозрачной, как роса на лепестке мандрагоры, смазки выступила на головке и под своей тяжестью сползла по члену вниз, в россыпь черных кудрявых лобковых волос. Только после этого он позволилС. С.
Северус не стал тратить время на церемонии и сложил в маленький мешочек серебряный жетон с гравировкой в виде змеи, обвивающей кинжал, — уменьшающий амулет, зачарованный самим Альбусом еще во времена правления Волан-де-Морта, — и аккуратно свернутый пергамент. Он протянул мешочек Грэму, тот ловко схватил его клювом, тряхнул головой и, расправив крылья, вылетел в любезно открытое хозяином окно. Ворон вернулся на рассвете следующего дня. Северус уже не спал, он сидел у камина, пил кофе, листал старый трактат по алхимии, но внимание его было приковано к окну. Когда Грэм влетел в комнату, принеся с собой лёгкий запах озона и хвойного леса, Северус даже не удивился, он просто встал, подошёл к птице и снял с его лапы все тот же мешочек, внутри которого лежала бережно завернутая в платок традиционной шотландской клетчатой расцветки уменьшенная хрустальная чаша, наполненная густой мерцающей субстанцией, переливающейся всеми оттенками серебра, синевы и жемчуга. Омут Памяти… С которым что-то было не так. Северус провел по чаше рукой. Ах, вот оно что! Судя по тонкой нити магии, оплетающей сосуд, перед тем как отдать его ему, Минерва приложила к омуту руку и наложила на него ограничивающее заклятие. Он не сможет просмотреть в нем чужие воспоминания, только свои. А так хотелось, так хотелось, — саркастично подумал Северус и снова полез в мешочек, в котором нашелся крошечный свиток. Он развернул его и сразу узнал почерк — чёткий и строгий.Северус
Я не спрашиваю, зачем он тебе, но если твоя цель — причинить кому-то боль — знай: я найду тебя, чего бы мне это не стоило. Если же ты ищешь правду… пусть она не сожжёт тебя дотла.М.
Северус немедленно бросил записку в огонь, пламя поглотило бумагу за секунду, и отнес омут в свой кабинет, где поставил по центру стола. Сосуд мягко засветился. Северус поднёс палочку к виску, глубоко вдохнув, вытянул нить воспоминаний, плавно опустил её в серебристую жидкость и, решительно погрузив лицо в холодную, мерцающую глубину, провалился. Вот он, невидимый, нематериальный призрак собственной памяти, стоит в чайной лавке «Волшебный заварник» и наблюдает, как его двойник расплачивается за покупки, как у него за спиной перемещаются другие покупатели: молодая пара, пожилая ведьма в нелепой шляпке, мужчина, в котором он с трудом узнал некогда пухлого и невнятного Невилла Лонгботтома, видимо, пожилой дамой была Августа, и еще пара невзрачных и незнакомых ему волшебников. Вот он с двумя пакетами в одной руке (с чаем «Дымный Лапсанг» и кофейными зёрнами «Эфиопия Йиргачеффе») и стаканчиком капучино в другой стремится покинуть помещение, в котором становится слишком тесно. Северусу было интересно и в то же время неприятно смотреть на себя со стороны: чёрная мантия не по фигуре, спутанные волосы не первой свежести, но главное — взгляд: усталый, отстранённый, будто он всё же умер в той хижине, но забыл сообщить об этом миру. Дверь со звоном колокольчика закрывается, и он делает глоток кофе. Морщится, добавляет в стаканчик щепотку чего-то из кармана — кардамон, вспоминает реальный Северус и внимательно следит за тем, как его двойник делает ещё один глоток, удовлетворенно выдыхает и, подобно ледоколу, не видящему на своем пути никаких преград, врезается в поток людей, снующих по Косому переулку, как муравьи перед дождём. Северус (тот, что из реального времени) остается на месте и начинает крутить головой — искать глазами ее, свою незнакомку. Шум, гам, зазывающие крики торговцев, смех подростков, разномастный звон десятка дверных колокольчиков — виски начинают пульсировать, он давно отвык от шума, — знакомая тупая боль, та самая, что всегда накатывала на него к концу очередного «счастливого» рабочего дня во имя общего блага, снова дает о себе знать, и всё, о чем тогда мог думать Северус, это: «Домой и побыстрее…», а потому он не смотрит по сторонам, не замечает лиц, не различает голоса, он просто упорно идет вперед. А вот «реальный» Северус, стоящий на краю воспоминания, как на краю пропасти, крутит головой, вглядывается в каждую фигуру, в каждое движение, в каждый взгляд. И вот он находит то, что искал. Навстречу ему идёт она: ведьма в простом сером пальто, с толстой, потрёпанной, с закладкой, торчащей из середины книгой в руках. Она идёт, уткнувшись носом в страницы, не смотрит вперёд и врезается в него. Их руки соприкасаются, его кофе плещется через край стаканчика, из ее книги вылетает закладка. Она вздрагивает, поднимает на него испуганные глаза и тут же начинает извиняться: «Ой! Простите, я не смотрела, я… я…», но он не останавливается, не отвечает и даже не смотрит на нее, он просто идёт дальше, будто она невидимка. Северус из настоящего же не отводит от ведьмы глаз так же, как сама ведьма не отводит глаз от его двойника из прошлого. Она смотрит ему вслед и вдруг полной грудью вдыхает воздух, будто пытается уловить и запечатать в памяти, как в хрустальном флаконе, его запах. Потом ведьма прикрывает глаза, и на её губах расцветает тихая улыбка женщины, которая для себя уже всё решила и победила, но великодушно позволяет врагу думать, что ему ничего не грозит. Северус вынырнул из омута и, как утопающий, вырвавшийся из пучины, хватал ртом воздух. Его ноги подкашивались, а руки дрожали. Он узнал её, и она — та, кого он наименее всего ожидал увидеть в роли «мокрой, хоть выжимай» незнакомки, но факты неумолимы. Она — та, что после войны, отработав в Министерстве всего год, уволилась, громко хлопнув дверью, и основала частную практику по магическому праву и консалтингу. Она — та, чье окружение действительно регулярно заказывает у него зелья, и в одном из их домов она и правда могла услышать и записать на диктофон его голос. Всё сходится. Но как? Как такое возможно? Он медленно подошел к окну, за стеклом по-прежнему правил бал ноябрь, но в его груди, как бы сюрреалистично это ни звучало, расцветала весна. — Ну что ж, голубка, — почти ласково проговорил Северус в тишину. — Ты попалась. Она подходила ему: была умна, честна, сильна, верна, одним словом, она бесила его, и он хотел ее. Теперь он знал, где ее искать, и был намерен воздать мерзавке по заслугам и получить причитающееся ему по праву.***
Ты думала, я не найду тебя? Думала, что сможешь поиграть со мной, как кошка с мышкой, а потом спрятаться за блокировкой, как за материнской юбкой? Глупая, самоуверенная ведьма. Ты написала мне так, будто я — твой личный фаллический фантазм, вырванный из твоих грязных снов и поставленный на колени ради утоления твоей похоти. Ты описывала то, как я отымею тебя, так, словно я уже твой, но, милая, это не так. Пока нет. Ты хочешь, чтобы я прижал тебя к стене? Хорошо. Ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя сзади, медленно, с чувством, с толком, с расстановкой? Отлично. Ты хочешь, чтобы я заставил тебя кричать? Обещаю — ты закричишь. Но знай: когда я найду тебя — а я найду, — ты не получишь ничего, пока не попросишь меня об этом, стоя на коленях. Ты хотела тьму? Я подарю ее тебе. Глубокую, обжигающе ледяную, беспощадную, и не остановлюсь, пока в твоем разуме не останется одно-единственное слово — мое имя. А когда я с тобой закончу, ты будешь лежать в моей постели распластавшись бесформенным дрожащим желе с синяками на бёдрах и засосами на груди и благодарить Мерлина, Бога или в кого ты там веришь за свое безрассудство. Но это произойдет не раньше, чем ты признаешь, что принадлежишь мне. Милочка, я не мальчик на побегушках с мягкими руками, сладкими словами и покладистым характером, я — жадный мужчина, годами отказывающий себе в удовольствиях и решивший забрать тебя себе. Ты — мое удовольствие, и рано или поздно я приду за тобой.***
Холодное осеннее солнце лениво ползло по подоконнику, отбрасывая на ковёр длинные полосы. В этот день осень за окном была почти милосердной — ни дождя, ни ветра, только тишина и запах сырой пожухлой листвы. Секретарь — молодая ведьма по имени Элли — заглянула в дверь с улыбкой: «Почта. И я ухожу на обед». — Спасибо, Элли. Я, пожалуй, пропущу обед, но уйду на час раньше, — ответила она, не отрываясь от законопроекта о правилах магического наследования, который требовал срочной правки. Она даже не посмотрела на стопку конвертов, оставленных на углу ее рабочего стола, пока не закончила работу с бумагами, и только потом, отложив перо, одной рукой потянулась к так заботливо приготовленному Элли кофе, а другой начала машинально перебирать свежую почту. Счет за аренду хранилища в Гринготтсе. Ответ от Министерства на запрос экспертизы по делу о наследовании мантикорьего яда. Предложение от издательства написать комментарий к новому сборнику магических уставов. И в самом низу — конверт без имени. Ничем не примечательный, серый, матовый, без герба, без печати, без даже намёка на личность отправителя. Такие часто приходили от клиентов, предпочитающих анонимность, особенно если дело касалось приворотов, разводов или семейных проклятий. Она взяла его, не задумываясь, по-маггловски вскрыла конверт и достала из него лист плотной, слегка пахнущей сандалом бумаги и замерла. Первая же строка ударила похлеще любого Круцио: «Ты думала, я не найду тебя?» Рука дрогнула, чашка кофе, судорожно поставленная на приставной столик (у нее было строгое правило: никакой еды и напитков на рабочем столе в непосредственной близи от документов), расплескалась. Она ухватилась ладонью за столешницу, потому что ее сердце заколотилось так, будто пыталось вырваться из груди, в горле пересохло, а перед глазами потемнело — всего на миг, но этого хватило, чтобы она почувствовала, что сейчас завалится на бок, рухнет на пол и потеряет сознание. Он нашел ее. Она боялась этого с самого раннего утра первого ноября. С того момента, когда, проснувшись и умывшись, вспомнила, как накануне, выпив третий бокал вина (а может, и четвёртый), она с какой-то вдруг радости решила прислушаться к советам подруг: «Да брось ты! Ты же не монахиня!» — и, поддавшись глупому, почти девчачьему порыву, зарегистрировалась на том проклятом сайте. И нашла там его. Жирноволосого Упыря. Она сразу узнала его, да и как не узнать, если годами разглядывала его профиль и регулярно имела дело с его цинично-саркастичной манерой общения? А про упоминание Поттера и говорить не приходится. И она написала ему то бесстыдное письмо, вложив в него всю себя без остатка. А утром, приняв душ, выпив, наверное, литр кофе, в общем, протрезвев, заблокировала его и надеялась — практически молилась, — что он даже не откроет ее письмо, а если и откроет, то решит, что это чья-то тупая шутка, не стоящая его внимания. Неделю она дрожала, как осиновый лист на ветру. На каждый стук в дверь её сердце замирало, на каждый совиный крик за окном она вздрагивала. Она представляла, как он врывается в ее дом с глазами, полными презрения, и проклинает её. Но дни шли, и ничего не происходило. Она расслабилась, даже начала стыдиться себя, и вот настал час расплаты. Он выследил её и ответил своим письмом на ее. «Ты хотела тьму? Я подарю её тебе. Глубокую, обжигающе ледяную, беспощадную…» Чем больше она читала, тем сильнее дрожала, но уже совсем не от страха… от возбуждения. Потому что каждое его слово было не угрозой, как она ожидала, а обещанием. Обещанием осуществить все ее самые тайные желания и мечты, обещанием сделать ее счастливой — именно так она восприняла его желание присвоить ее себе, заявить на нее свои права. Возможно, еще лет десять назад такой его посыл вывел бы ее из себя, возмутил бы до глубины души, но жизнь показала, что кроме этого вздорного мужчины ей никто не нужен. Она может быть счастлива только с ним, и нет смысла растрачивать себя на поиски кого-то, даже отдаленно его напоминающего. Она не успела ни перечитать письмо, ни спрятать его в сумочку, ни даже сглотнуть ком, застрявший в горле, как воздух вокруг стал густым, осязаемым, тягучим, как патока, а тишина, что царила в кабинете ещё секунду назад, лопнула, как воздушный шар, когда до ее слуха донёсся тихий щелчок — это закрылась входная дверь. Она медленно подняла голову. Он стоял в дверном проёме, пока за его спиной по двери расползались нити незнакомого ей заклинания, и выглядел воплощением ее личного божества. Он был расслаблен и даже вальяжен: плечом прислонялся к косяку, скрестил ноги, руки сложил на груди, и было ясно: он стоит там с момента, как она вскрыла конверт и сосредоточилась на его содержимом. На нём были маггловские чёрные джинсы, грубые ботинки из драконьей кожи, бордовая, почти чёрная рубашка в изумрудно-горчичную клетку из-под которой виднелась белая футболка. И, черт… Его волосы… Они были собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились из него и обрамляли лицо, делая его менее суровым, но не менее опасным. Он выглядел так, будто бросил что-то важное, наверняка какое-нибудь зелье под стазисом, и, не раздумывая, аппарировал сюда. Потому что мог, потому что хотел, потому что должен был. Он хищно улыбнулся, и она всё поняла: он наложил чары на письмо и почувствовал, как она взяла его в руки. Остальное — дело техники и желания. Он молчал: ни «здравствуй», ни «как ты посмела», ни «я знал, что это ты», — молчал, сверлил ее обжигающим взглядом и чего-то ждал. — Ты… — начала было она, но голос предательски дрогнул. Он не двинулся, только выгнул бровь — ту самую, что в Хогвартсе заставляла её сжиматься от страха, а после от… чего-то ещё. — Что ты… — она попробовала еще раз, но опять ничего не вышло. Он хмыкнул, и от его голоса у нее потяжелело в груди. Кто бы знал, сколько ночей она провела, мастурбируя, представляя, как он шепчет ей на ухо всякие непристойности. Она смотрела на него. Он — на неё. Тишина давила на нервы, а в кудрявой голове вихрем проносились мысли: «Зачем он пришёл?», «Как он меня нашёл?», «Кто видел, как он вошёл в офис?», «Что за заклинание на двери?», «Что будет дальше?», но раз за разом сквозь панику и дрожь в коленях они возвращались к одному и тому же: «Почему он молчит?», «Чего он ждёт?», «Чего…» И тут она поняла. Это было похоже на вспышку. Черт! Она медленно, с достоинством, будто ничего не происходит, будто это самый обычный день, будто он регулярно приходит в ее офис, аккуратно собрала бумаги, убрала перо в футляр, палочку — в карман жакета, его письмо, бережно, как реликвию, — в потайной карман сумочки. Встала, сделала последний глоток остывшего кофе, обошла стол и, не отводя взгляда от его чёрных, бездонных глаз, — опустилась на колени. Вот чего он ждал, ему не нужны были пустые слова и оправдания, он ждал, жаждал признания. Того, чтобы она сама отдала ему обещанное, то, что он уже считает своим. Он прислушивался к ее дыханию, внимательно следил за каждым ее жестом, каждым поднятием груди и движением пальцев, словно хотел убедиться, что она не сломлена и выбор ее осознан. Она была подобна величественной королеве, готовой склонить голову перед единственным, кого признаёт равным себе. Видимо, в ее глазах он нашел то, что искал, потому что он медленно оттолкнулся от косяка и приблизился к ней, его пальцы — тёплые, нежные, но грубые, знакомые ей по сотням фантазий — коснулись её подбородка. — Хорошая девочка, умная, — сказал он тихо и взял со стола ее маленькую сумочку. — Нам пора. В следующий миг кабинет опустел. Только эхо аппарационного хлопка таяло, впитываясь в ворс ковра и тяжёлые бархатные шторы, будто само пространство решило сохранить человеческую тайну. Она успела закрыть глаза, когда почувствовала тянущее за пупок чувство, но оно незримо отличалось от обычного перемещения в пространстве. Ее словно вырывали из одной жизни для того, чтобы бросить в другую. Тьма, тепло его ладони на её плече, а потом — тишина и запах. Сандал. Чёрный перец. Кофе. Старые книги. И что-то тёплое, животное — он. А потом она услышала его голос — низкий, чуть насмешливый, с хрипотцой, от которой у неё запульсировало внизу живота. — Какая послушная… Кто бы знал. Она открыла глаза и поняла — они в его спальне. Он, раскрепощенно расставив ноги, наклонившись к ней и уперевшись локтями в колени, сидел на краю широкой кровати, застеленной темно-синим, почти черным бельем. За его спиной виднелась пара тумбочек: на одной стояла чайная чашка и пепельница с недокуренной сигаретой, на другой — настольная лампа и раскрытая книга. Коленями она стояла на мягком и таком пушистом ковре, что невольно представила, каково было бы лежать на нем голой спиной и чувствовать на себе его вес. Она осталась на коленях, но теперь не потому, что он этого ждал, а потому сама этого хотела, потому что в этот миг ее жизни ее место было именно здесь — у его ног. Пока он не велит ей подняться. Он сидел перед ней, всё так же держа её сумочку в одной руке, другой — медленно расстёгивал пуговицы рубашки, и буквально пожирал ее взглядом. — Ты серьезно думала, что я прочту письмо и просто так его забуду? — спросил он, бросая сумку на тумбочку. — Ты попыталась поиметь меня. Ты бросила мне вызов, — он поднялся на ноги и сделал к ней шаг, — и ты будешь наказана. Возбуждение прокатилось по ней волной от макушки до кончиков пальцев и окутало ее теплым и щекочущим, как пузырьки шампанского, коконом. Он опустился перед ней на одно колено и пальцем не грубо, но твердо приподнял подбородок и посмотрел ей прямо в глаза. — Скажи мне, — прошептал он, — почему ты это сделала? Он спрашивал не про письмо, он хотел знать, почему она выбрала именно его, она это поняла, но не смогла найти подходящих слов, чтоб ответить, и вместо этого вырвала подбородок из теплого плена его пальцев и, наклонившись, поцеловала его открытую ладонь. Она вложила в этот поцелуй всё: страх — вдруг он откажется от нее, надежду на то, что он всё поймёт без объяснений, желание не просто плоти, а единения душ, которого она ждала годами, покаяние за то, что когда-то верила слухам, за то, что не сразу увидела в нем человека, любовь не слепую и по-детски романтическую и сладкую, а зрелую, тёмную, безоговорочную, ту, что рождается не из восхищения, а из жертвы, из смелости, из признания: «Я — твоя, если ты мой, и больше ничего не имеет значения». Его ладонь дрогнула под её губами. Он замер, он ожидал дерзости, вызова, нескончаемого потока слов, чего угодно, но не этого. Не спеша, хотя пульс стучал у него в висках, как боевой барабан, член уже стоял по стойке смирно и болезненно пульсировал, требуя свободы, а каждая клетка тела буквально вопила: «Возьми её. Сейчас же. Выеби из нее душу, подчини ее, отметь, сделай своей», — и, как ей показалось, с грациозностью дикого кота поднялся, посмотрел на неё сверху вниз, глубоко вздохнул и, видимо, что-то для себя решив, сказал: — На кровать. Прежняя она спесиво фыркнула бы, но эта обновленная ее версия не колебалась ни секунды. Он не стал ей помогать, просто наблюдал, как она, не отводя взгляда, подходит к его кровати и ложится на нее, как на алтарь, и только тогда он подошёл к и опустился перед ней на колени, но вместо того, чтобы «броситься в бой», как ей того хотелось, уверенно схватил ее лодыжки. Снял туфли и бросил их в сторону, а руки — тёплые, шершавые от от регулярной работы с ингредиентами, с тонкими шрамами и мозолями — скользнули по её бёдрам. Пальцы впились в ткань строгого чёрного габардина, и она задрожала. — Ты чертовски красива, — прошептал он, наклоняясь к ней, и их слившиеся в одно дыхания прошили тишину. — Я видел тебя на ежегодном балу, они все флиртовали с тобой — ты могла бы выбрать любого из них. — Но я всегда выбирала тебя, — прошептала она, желая обхватить его затылок руками и прижать его голову к своим бедрам, но, боясь развеять этот прекрасный сон, лишь сжала кулаки. Его руки снова двинулись в исследовательскую экспедицию: одна — к пуговицам жакета, другая — к застёжке юбки. Ткань растворилась в воздухе с легким шорохом, следом исчезла блузка, под которой, к его приятному удивлению, не оказалось лифчика. На ней были маленькие черные кружевные трусики и сводящие его с ума одним своим наличием чулки с такими же кружевными резинками, обнимающими ее ноги. Её грудь — полная, с набухшими от прохлады и желания сосками — манила его, он застыл на миг, будто поражённый, а потом не раздумывая, двинулся вверх по ее телу, наклонился и впился губами в сосок. Его рот — тёплый, влажный, требовательный — начал кружить вокруг набухшего бугорка, то лаская, то слегка прикусывая и она резко вскрикнула. Свободной рукой он накрыл вторую грудь, зажал сосок между пальцами, а потом чувствительно, но не больно покрутил. Она, запрокинув голову, скользнула ладонью в его черные волосы и застонала. Боже… Он делает это… Он действительно делает это… — мелькнуло у нее в сознании, но мысль тут же растворилась в волнах наслаждения, когда он, напоследок синхронно прикусив и ущипнув ее за соски, двинулся в обратный путь. Его губы скользили от груди к животу, возвращались к ключицам, поднимались к шее и снова опускались вниз и целовали, целовали, целовали… Каждый поцелуй — метка, он кусал, лизал, всасывал кожу, оставляя на ней красные следы — клейма собственника. — Черт… — простонала она. Он вновь опустился на колени перед кроватью, перед ней. Пальцы горячие, требовательные скользнули по бедру, нашли резинку трусиков. Он стянул их вниз, не спеша, наслаждаясь каждым сантиметром обнажающейся кожи. И когда увидел её — гладкую, влажную, готовую — застонал. — Ты даже не представляешь, — прохрипел он, — что ты со мной сделала. Ее пробило дрожью от осознания: «Он смотрит… он хочет…» Он мягко шлепнул ее по бедру, она, поняв его без слов, раздвинула ноги и тут же снова вскрикнула, потому что он сразу же впился в нее ртом. Он облизывал, посасывал, дразнил ее языком, вытянув вверх руки, накрыл ладонями ее грудь и начал пощипывать соски — он сводил ее с ума, но тщательно избегал клитора. Она с трудом могла вспомнить, когда в последний раз ее киски касалось что-то, кроме ее пальцев и вибратора, подаренного ей подругами на очередной одинокий день святого Валентина, а потому первые же его движения вознесли ее куда-то на вершину Олимпа, с которой она готова была рухнуть в оргазмическую пропасть, если бы он только коснулся ее там. Кончиком языка он скользил вокруг, погружался в нее и снова возвращался к набухшему клитору, но отказывался его замечать. «О боже, о боже, я сейчас…» «Он не даст мне кончить! Сукин сын!» — мысленно воскликнула она и от досады стукнула кулаком постель. Он продолжал мучить ее: целовал, лизал, сосал то нежно, то жёстко, то медленно, то резко, одной рукой схватил её за бедро, а два пальца другой ввел в ее жаждущую наполнения вагину. Она захныкала, заметалась на темных простынях, а в следующее мгновение, выгнувшись дугой и вцепившись кулаками себе в волосы, простонала: — Пожалуйста… пожалуйста… я не могу… пожалуйста… Он отстранился, поднял голову, вытер рот тыльной стороной ладони — и посмотрел на неё с такой хищной усмешкой, что у неё перехватило дыхание. — Чего ты хочешь? — спросил он хрипло. Она не колебалась ни секунды. — Тебя! Трахни меня! Я хочу чувствовать тебя в себе! Он поднялся на ноги и начал раздеваться, абсолютно не стесняясь ни себя, ни ее. Он был похож на короля, выигравшего битву и снимающего доспехи, — величественен и спокоен, и только его глаза горели адским пламенем. Сначала — рубашка. Пару последних пуговиц он расстегнул одним движением и позволил ткани соскользнуть с плеч, упасть к его ногам, и остаться там бесформенной тенью. Потом туда же полетела футболка. Грудь его была покрыта редкой порослью чёрных волос, плавно перетекающей к пупку и оттуда дорожкой уходящих под джинсы, и давно зажившими шрамами. Живот — был плоским, с чёткими линиями мышц под бледной кожей. Она задержала дыхание. «Я хочу прикоснуться… Я хочу впиться ногтями в эту спину… Оставить следы… Пометить его, как он пометил меня». Он не спешил, руки скользнули к поясу джинсов, но прежде чем он успел расстегнуть их, она увидела ее — там, где когда-то была метка, теперь виднелась изумрудная змея, обвивающая серебряный кинжал на фоне клокочущего черного облака с латинской надписью: «Non serviam». Она невольно тихо, почти беззвучно всхлипнула от радости: «Он нашел в себе силы исправить ошибки прошлого и начать все заново». Тусклый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь окно, ложился на его кожу золотистыми полосами, превращая мужчину в какую-то древнегреческую статую. По взмаху руки он остался босиком, и она заметила, что даже на ступнях, утопающих в мягком ковре, у него были шрамы. «Как же тогда выглядит его спина?» — мелькнуло на задворках ее сознания, но он быстро приковал к себе ее внимание, намеренно медленно расстёгивая и снимая джинсы, а вместе с ними и трусы. Это был самый красивый член, который она когда-либо видела, — хотя, если быть честной, особо-то сравнивать ей было не с чем, — он был в меру длинным, в меру толстым, обрезанным, с набухшими венами, каплей смазки на головке, блестящей в полумраке, и жаждал ее. Он заметил, как её взгляд сфокусировался на нём, как пульс застучал на ее шее, как пересохли от частого дыхания ее губы. — Нравится? — спросил он почти насмешливо. Она облизнула губы и кивнула. Он прищурился. — Слова, ведьма. Используй свой рот, — потребовал он. — Я хочу слышать, как ты говоришь это. Она покраснела от желания угодить. — Да, — выдохнула она. — Очень… Он усмехнулся той самой усмешкой, от которой у неё замирало сердце ещё в далёкие пятнадцать лет, взял её ступню в ладонь и провёл большим пальцем по своду. Его взгляд скользнул вверх — по икрам, коленям, к чёрным полупрозрачным кружевам, облегающим ее нежную кожу. — Чулки… — прошептал он с одобрением, почти восхищением в голосе, — мне нравится. Она промолчала, просто продолжила смотреть на него широко раскрытыми, полными доверия и желания глазами. Одним плавным движением он забрался на кровать, встал на колени между её ног и накрыл её своим телом. — Ты моя, — убежденно заявил он, касаясь лбом её лба. — И сегодня я возьму всё, что ты мне обещала. Она лишь шире развела ноги. Он взял себя в руку, пару раз провёл членом по ее мокрым складкам, задевая клитор, и под аккомпанемент ее стона соединил их тела и души одним решительным плавным толчком. Она вскрикнула — не от боли, от чувства наполненности и вскружившего голову триумфа, от того, что наконец-то, наконец-то он внутри нее, и впилась ногтями в его спину, оставляя на нем свою метку: «Ты мой». Он замер на миг, желая прочувствовать её жар и влажность, а потом начал двигаться глубокими, ритмичными, жесткими толчками, каждый из которых был ударом по её слабости, по её гордости, по её одиночеству. Она приветствовала его всем своим существом: толкающимися ему навстречу бёдрами, выгибающейся спиной, срывающимся голосом. — Да… — шептала она. — Ещё… Не останавливайся… И он не останавливался. Одной рукой он упирался в постель рядом с её плечом, другую запустил в копну её выбившихся из прически волос, чем вызвал у неё новую волну возбуждения. Его пальцы впились в кудри, слегка потянули, заставляя её запрокинуть голову — и в этот момент он нашёл правильный угол, при котором каждый толчок задевал внутри неё ту самую точку, при прикосновении к которой у неё перед глазами взрывались звёзды. Она стонала, пальцы впивались в его предплечья, ногти оставляли красные полосы на коже. — Моё имя, — потребовал он хрипло, наклоняясь так близко, что его губы почти касались её уха. — Как ты называла меня в своих фантазиях? — Северус… — выдохнула она. — Северус! Он застонал сквозь сжатые зубы, будто её голос — ключ, открывший что-то глубоко внутри него. — Вот так, — прохрипел он, ускоряясь и углубляясь. — Кончай. Сейчас же, Гермиона. И она подчинилась. Неизвестно, что именно толкнуло ее с обрыва: его приказ или то, что он впервые позволил ей назвать его по имени и сделал то же самое, и то, как он это сделал, но ей казалось, что она распалась под ним на миллионы атомов, а потом стала сверхновой. Её громкие стоны, переходящие в крики, чуть не заставили его потерять контроль, а он ещё с ней не закончил. Пока нет. Он рывком вышел из неё — резко, без предупреждения, оставив её пустой и дрожащей. — Нет… — вырвалось у Гермионы, но Северус уже перевернул её на живот, приподнял за бёдра и поставил на четвереньки. Она чувствовала, как его взгляд жжёт её спину, ягодицы, внутреннюю поверхность бёдер. «Он смотрит… Наслаждается…». — Ты просила этого, — он одной рукой сжал её талию, а другой — шлёпнул по заднице, и вошёл так глубоко, как только мог. Его член снова растянул её, заполнил собой, овладел ею, и она, выгнув спину, принимала его в себя, как какое-то благословение. Он тяжело дышал, его горячее, прерывистое дыхание обжигало ей кожу между лопаток. Капли пота стекали с его лба и падали ей на спину. Он намотал на кулак её уже полностью распущенные и растрёпанные кудри и потянул ее на себя, заставляя откинуть голову, прогнув шею. — Ты моя, Гермиона, — шептал он, впиваясь губами в тонкую шею, оставляя на ней засос за засосом. — Только моя. И я буду брать тебя, как захочу, когда захочу и где захочу. Ее груди терлись о постель, его яички ритмично шлепали ее по клитору, их бедра бились друг об друга, а вены на члене пульсировали. Впервые за годы ей ни о чем не хотелось думать, ее голова была блаженно пуста и легка. — Скажи, — потребовал он, снова шлёпнув её, — чья ты? — Твоя… — выдохнула она между стонами. — Твоя, Северус… Он зарычал низко и гортанно, как зверь, защищающий свою добычу. — Сейчас ты снова кончишь, — приказал он, впиваясь ногтями в её плечи и толкая её себе навстречу, — а потом я помечу тебя. И она, сильная в своей слабости женщина, которая наконец-то нашла того, кому может позволить обладать ею, кончила. Он почувствовал, как её тело сжалось вокруг него, и позволил себе потерять контроль. Последние толчки были хаотичными, яростными, отчаянными, животными, под стать вырвавшемуся из его горла звуку освобождения. Он рухнул на неё, но тут же перекатился на кровать, обхватил её руками и прижал к себе, как самое драгоценное сокровище. — Гермиона, — прошептал он в её волосы.***
Они не заметили, как уснули. Просто расслабились в объятиях друг друга — он, прижав её к себе, она — уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Их дыхание выровнялось, сердца замедлились, пот высох и тела согрелись, даже ноябрь за окном затих и притворился тихим августом, будто боялся нарушить их покой. Но ничто не вечно под луной, и внезапно сумрак спальни разрезала масса серебристого, мерцающего света — патронус, стройный, гордый, с глазами, полными тревоги олень. — Сестрёнка? — раздался взволнованный голос Гарри Поттера. — У тебя всё хорошо? Я зашёл к тебе в офис, хотел на семейный ужин пригласить. А Элли сказала, что ты просто исчезла, ничего ей не сказав… Это на тебя не похоже, Герм. Где ты? Хочешь, я приду за тобой? Гермиона вскинулась, будто её облили ледяной водой. — О боже… — прошептала она, прижимая ладонь ко лбу. — Гарри… Она нервно заерзала, пытаясь вспомнить, где её одежда, сумка, палочка — всё, что отличало «уважаемого в мире магии юриста» от «женщины, которая только что кончала под Северусом Снейпом». — Мне, наверное… пора, — сказала она, не глядя на Северуса и стараясь держать лицо. — Где мои вещи? Я должна… Но Снейп не двинулся с места ни на йоту, он выгнул бровь, одну руку закинул за голову, лениво поднял другую, выписал в воздухе пас указательным пальцем, и из его ладони, казалось, вырвался чёрный ворон с глазами, полными той же холодной иронии, что и у хозяина. — Поттер, — произнёс Снейп так чётко, чтобы у паршивца не осталось сомнений в его личности, — ближайшие пару дней ей точно будет не до тебя. Отвали. Ворон кивнул и вылетел в окно, тишина вернулась, но теперь давила на нервы. Северус сел, сложил руки на голой груди и повернулся к Гермионе. — И куда это вы, мисс Грейнджер, собрались? — спросил он, и в голосе его не было ни злобы, ни насмешки, которых Гермиона так боялась, зато она явно различила в нем нотки… страха? Она замерла, посмотрела в его чёрные, как смоль, глаза и нашла там терпение, желание и просьбу: «останься». Он предлагал ей выбор, вверял себя и их только-только зародившиеся отношения в ее руки. Даровал ей свободу, она могла уйти, и он бы отпустил ее, но она поняла: он этого не хотел, как и она не хотела его отпускать. Она улыбнулась как-то робко, а потом с радостным визгом бросилась ему на шею, обвила ее руками и впилась губами в его рот. Он сразу же ответил и был напорист и жаден, будто хотел получить обратно, потрогать, стиснуть то, что она чуть не унесла с собой. Когда они наконец разомкнули поцелуй, он прошептал, уткнувшись лбом ей в ключицу: — Я наконец-то нашел то, чего всегда хотел и о чем даже мечтать боялся… Останься, ты обещала, — ответом ему был новый пылкий поцелуй.***
Дом на Гриммо — ныне уютное гнёздышко четы Поттер — был наполнен запахами тыквенного пирога, какао, горящих в камине поленьев, звуком детского смеха — это братья Джеймс и Альбус носились по длинным коридорам на детских мётлах — в общем, тихим вечерним спокойствием. Гарри и Джинни сидели на диване в гостиной, прижавшись друг к другу, как в давние школьные времена. На коленях у Джинни лежал Френчик, серый в белую крапинку кот семьи. Гарри одной рукой обнимал жену, а в другой держал выпуск «Ежедневного Пророка», который не успел прочесть утром. — Ты уверена, что с ней всё в порядке? — тихо спросил он Джинни. — Она никогда не исчезала без предупреждения. Даже живя в Австралии, она писала нам каждое утро. — Гарри, она взрослая девочка. Она с легкостью уложила Кинга на лопатки, с ней всё хорошо. Всем нам время от времени хочется тишины и побыть в одиночестве, — попыталась объяснить ему жена. — Может, ты и права, но я не могу не волноваться за нее. Она — моя сестра, кот… — он не успел договорить, потому что в комнату ворвался патронус. Чёрный ворон с глазами, полными пренебрежения и чего-то ещё… чего-то, что так чертовски хорошо было знакомо обоим Поттерам. — Снейп? — выдохнула Джинни, сама себе не веря. Ворон кивнул и произнёс его голосом, хриплым, но без былой ярости: «Поттер. Ближайшие пару дней ей точно будет не до тебя. Отвали», — и с видом победителя растворился в воздухе. Пока Гарри хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, Джинни моргнула, а потом рассмеялась, громко, счастливо и до слёз. — Вот же сучка! У нее получилось! — выдавила она, вытирая глаза.
