Тень Создательницы

Этот звук, мамин голос, выходит из клубка воспоминаний самым ярким и самым больным узлом. «Птичка моя», — говорила она, и в эти мгновения мне казалось, что у меня и правда есть крылья. Легкие, невесомые, из солнечного света и смеха. Мне было пять лет, и весь мир умещался в ладонах моих родителей. Теперь у меня есть только Дие. Он стоял за моей спиной, безмолвный и незыблемый, как гора из чёрного бархата и тишины. Его высоченная, под два с лишним метра, фигура была плотно закутана в потускневшие от времени бинты, вторая кожа, скрывающая всё. Ни лица, ни намёка на кожу. Только в прорезях для глаз, в этих узких щелях меж тугих витков, жил свет. Тёплый, густой, алый свет, который для меня был взглядом. Он был моим первым творением, рождённым не из пера и чернил, а из слепого, детского ужаса одиночества. Ему было всего несколько дней от роду, а он уже знал меня лучше, чем я сама. И его имя, которое я дала ему, не зная его значения, стало пророчеством. Смерть. Она пришла в наш мир белым шумом спустя 3 года. Я помню тот день. Силур, вселенная вечного лета, вдруг содрогнулась. Воздух, обычно напоённый ароматом спелых плодов и цветущей аглаи, застыл, стал тягучим и сладковато-приторным, как перед грозой, которой не бывало в нашем белом небе. Папа, Агний, Великий Чёрный Дракон, чьи чёрные волосы и алые глаза были знаком его силы, а не выбора, стоял на пороге нашего дома в Храме Плетения. Его спина была напряжена. — Агата, забери девочек, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Что-то грядет. Мама, её пальцы, способные плести саму судьбу, дрожали, когда она схватила меня и Эмилию. Сестра была старше, её глаза были полны не страха, а ярости. А я, маленькая Птичка, лишь инстинктивно отшатнулась назад, наткнувшись на прохладные, тугие бинты ног Дие. Две алые щели во тьме мягко скосились вниз, на меня, и в них читалось одно: «Я здесь». Потом мир растворился. Это не был огонь или взрыв. Это было стирание. Звуки умирали, не долетев до ушей. Краски блекли, превращаясь в оттенки серого. Дом, деревья, небо — всё рассыпалось на миллионы пылинок, тихо и неумолимо. Я видела, как мамины руки, тянущиеся ко мне, стали прозрачными. Видела, как Эмилия кричала беззвучно, её силуэт таял, как дымка. Видела, как папа, мой Великий Дракон, развернулся, чтобы встретить ничего… и его чёрная грива волос вспыхнула алым — ядовитым цветом неизвестной силы. Он был последним, что я увидела. Огненный вихрь, пытающийся отвоевать у пустоты клочок мира. А потом — тишина. Я стояла на земле, которая была уже не землёй, а пеплом от былого великолепия. Всё, что осталось от Силура, от моего дома, от мамы с её ласковым «Птичка», от папы-дракона, от яростной Эмилии, — это я. И Дие. Он не шелохнулся. Его забинтованная рука, огромная и бережная, легла мне на плечо, и тяжесть её была единственным, что удерживало меня на земле, не давало рассыпаться в прах вместе с миром. Мне было восемь, и я понимала уже слишком много. Я прижалась щекой к его бинтам, ища утешения в их шершавой прохладе. Он прожил с нами три года, но его никогда не пускали в дом дальше порога. Все его сторонились. Все, кроме меня. И кроме мамы — я помню, как она смотрела на него не со страхом, а с бездонной печалью и тревогой, будто видела в нём нашу общую судьбу. — Они ушли? — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и громко в абсолютной тишине. Из его груди донёсся тихий, похожий на отдалённый гул подземной реки, звук. И в этом звуке был весь ответ. Да. Они ушли. Все. И тогда моё тело не выдержало. Горе, страх, потеря — всё это стало топливом для дара. Я почувствовала, как по моим пальцам бежит жар, будто под кожей течёт раскалённый металл. Я взглянула на них и вскрикнула. Кончики моих темных волос стали алеть, как у отца в его последний миг. А с кончиков пальцев полезла тьма. Длинные, острые, гладкие, как обсидиан, когти. Дие медленно опустился на одно колено, его алые щели теперь были на одном уровне с моим лицом. Он протянул свою забинтованную ладонь, и я бессознательно вцепилась в неё своими когтистыми пальцами. Он не отпрянул. Он был моим якорем. Мы пошли, куда глядели глаза, унося с собой единственное, что осталось от моего прошлого. Пепел застревал в горле. А потом, впереди, показался лес. Не мрачный, каким он станет позже, а просто тёмный, молчаливый, последний уцелевший островок в море пепла. И в тот миг, на опушке, среди обгорелых стволов, я заметила движение. Мелькнула тень, быстрая и ловкая. Чёрный пушистый хвост и пара настороженных лисьих ушей в обрамлении кудрявых чёрных волос. Детское лицо с очень белой кожей и огромными медовыми глазами, полными не страха перед гибелью мира, а страха перед нами. Перед Дие. Передо мной. Девочка-лиса метнулась вглубь чащи и исчезла. Я замерла. Но Дие мягко подтолкнул меня вперёд, к лесу. Его безмолвный посыл был ясен: «Идём. Это место теперь наше». Мы вошли под сень деревьев. И с того самого дня я чувствовала на себе чей-то взгляд. Он был не враждебным, но осторожным, пытливым. Иногда на рассвете я видела за деревом тот самый чёрный хвост. Иногда слышала тихий шелест листвы, слишком ловкий для зверя и слишком легкий для ветра. Дие знал. Я видела, как его алые щели иногда поворачивались в сторону незримого наблюдателя, и в их свете не было ни угрозы, ни удивления. Было... понимание. Признание. Но он ничего не говорил мне. У него не было лица, чтобы говорить, а у меня — сил, чтобы спрашивать. Так прошли два года. Два года, за которые пепел снаружи прирос мхом, а пепел внутри меня начал прорастать когтями и багрянцем в волосах. Я училась управляться с силой, что рвалась наружу. Дие был моим единственным учителем. Когда мои пальцы чернели, а по рукам ползла тьма, он прикрывал их своими бинтами, и жар утихал. Когда в глазах вскипала алая муть, его безмолвное присутствие возвращало мне зрение. Он был моим щитом от самой себя. А тот тихий, невидимый наблюдатель стал частью нашего нового мира, его тенью. И её одиночество, такое же глубокое, как моё, должно было, в конце концов, найти в себе смелость, чтобы его прервать. И однажды, когда я сидела на корнях великого дуба и пыталась «нарисовать» в воздухе светящуюся бабочку, из-за ствола вышла она. Не мелькнула, а вышла. Вся в чёрном, с кудрявыми волосами до плеч, длинными ушами, подрагивающими от нервного напряжения, и хвостом, опущенным к земле. Её большие тепло-карие глаза смотрели прямо на меня, полные решимости и того самого сочувствия, что копилось все эти два года. — Я Коралина, — сказала она, и её голос прозвучал как первый ручей после зимы. — Я... я живу здесь. Смотрю на тебя давно. Я не ответила. Я лишь смотрела на неё, чувствуя, как в груди шевелится что-то тёплое и забытое. Надежда. Дие, стоявший в привычной позе стража, не двинулся. Но алые щели его глаз смягчились, будто он наконец-то увидел то, чего ждал все эти долгие два года. Второе творение своей создательницы, пришедшее домой.

***

Две недели. Четырнадцать рассветов, которые начинались с одного и того же ритуала. Я сидела на циновке, а Дие, стоя на коленях за моей спиной, его огромные забинтованные пальцы с невероятной нежностью распутывал пряди моих длинных волос. Воздух наполнялся тишиной и сосредоточенным теплом, исходящим от него. Затем начиналось плетение. Он заплетал сложные косы, которые держались целый день, не распадаясь даже во время наших с Коралиной самых безумных игр. Но самым трепетным и пугающим моментом было другое. Когда его пальцы, холодные через тонкую ткань бинтов, касались выгоревших красных кончиков моих волос. Я замирала, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В этом прикосновении был вопрос, на который у меня не было ответа, и тихое утешение, в котором я так нуждалась. Он никогда не задерживался надолго, но каждый раз я ловила себя на том, что задерживаю дыхание. И каждый раз из его груди доносился тот самый тихий, утробный гул, который для меня значил: «Всё в порядке. Я здесь». Перед тем как выйти из дома, я протягивала ему руки. Он подавал мне пару перчаток из мягчайшей чёрной кожи, сшитых его же руками. Они идеально сидели, скрывая и мои чёрные когти, и неестественный, чернильный оттенок, в который окрашивались кончики пальцев, когда сила подступала слишком близко к поверхности. В этих перчатках я чувствовала себя немного более нормальной. Немного более притворщицей. И вот, облачённая в этот защитный кокон, я встречала день, где меня ждала Коралина. — Сделай ещё тот светящийся одуванчик! — просила она, и её чёрные лисьи уши подрагивали от нетерпения.  Я концентрировалась, чувствуя, как сила бьётся под перчатками, пытаясь вырваться. В воздухе распускался хрупкий шар из света. Он парил секунду, две, а потом тускнел и рассыпался золотой пылью. Цветы, которые я пыталась создать из ничего, вяли за несколько часов. От каждой неудачи в груди поселялась тяжёлая, серая грусть. — Ничего! — Коралина подхватывала увядший цветок, чьи лепестки уже чернели. Она бережно клала его за ухо. — Он всё равно был самым красивым. Ты настоящая волшебница! Ты, может, тоже кицуне? Только очень особенная? Я лишь качала головой, сжимая в перчатках свои опасные пальцы. Я не была кицуне. Я была девочкой в перчатках, скрывающей своё уродство. Но Коралина не боялась. Она таскала меня на речку. Мы бродили по колено в прохладной воде, а она, сбросив одежду, превращалась в изящную чёрную лису и носилась по берегу. Я смеялась. Звук был непривычным и ржавым, но он был. А на берегу, в тени кедра, безмолвно сидел Дие. Две алые щели были прищурены, но я знала — он следил. Когда наступал полдень, он разводил костёр и жарил на углях рыбу. Мы с Коралиной садились рядом, и он протягивал нам аккуратные кусочки на широких листьях. Он никогда не ел с нами. Тёплый весенний воздух был напоён запахом хвои, жареной рыбы и смеха Коралины. И на какое-то время я могла забыть. Но в тот день всё было иначе. Мы возвращались с реки, мокрые и довольные, как вдруг Дие замер. Его забинтованная голова резко повернулась в сторону, в густую поросль папоротника. Алое сияние его глаз сузилось до опасных, бритвенно-тонких линий. Коралина тут же насторожилась. Её уши встали торчком, хвост взъерошился.  — Что такое? — прошептала я, инстинктивно прижимая в перчатках одну руку к другой. Из-за ствола старого дуба вышел мальчик. Лис. Одногодка Коралины. Его зеленые глаза были широко раскрыты от любопытства и страха перед гигантской фигурой Стража. — Рен? — удивлённо выдохнула Коралина. — Ты почему здесь? Мальчик по имени Рен сделал робкий шаг вперёд, не сводя глаз с меня, а потом с гигантской забинтованной фигуры Дие.  — Я... я следил за тобой, — признался он, голос срываясь. — Последние несколько дней. Ты всё время приходишь сюда. К... к ним. Все в клане говорят, что тут опасно. Что тут живёт Тёмный Страж. Коралина нахмурилась, поставив руки в боки.  — И что? Он меня не тронул! И Лина — она волшебница! Она добрая! Рен перевёл на меня испытующий взгляд. Я почувствовала, как под перчатками зачесался знакомый жар. Только не сейчас. Дие не издал ни звука. Он просто выдвинулся вперёд, на полшага, став между нами, девочками, и незваным гостем. Воздух вокруг него загустел и задрожал от безмолвной угрозы. Мальчик Рен отпрянул, его хвост поджался. Но его глаза, полные упрямого любопытства, снова вернулись ко мне.  — Волшебница? — переспросил он. — Настоящая? И в тишине, пронзённой лишь пением птиц и напряжённым дыханием, повис новый, незнакомый вопрос. В наш уединённый мирок впервые проник кто-то чужой. И я не знала, станет ли он новой тенью за деревом... или чём-то большим.