Крестоносцы и Мироходец

Глава 13: Пробуждение

      Воздух за пределами храма был холодным, резким и, что удивительно, казался уже чуть чище. Будто сама земля, освобождённая от кошмарного бремени, начала тихо, незаметно затягивать рану. Дым от пожаров рассеялся, уступив место предвечерней дымке. Солнце, склоняясь к горизонту, бросало длинные, искажённые тени от обгорелых останков лагеря и древних стен храма. Эти тени были похожи на чёрные пальцы, цепляющиеся за землю, не желая отпускать память о случившемся.       Айвен стоял на том же самом выступе, откуда они впервые увидели долину ада. Теперь он смотрел на неё иначе. Ад был потушен. Но пепел остался. И в воздухе висела не тишина победы, а тяжёлое, гулкое ожидание. Ожидание расплаты.       Его отряд собрался вокруг — Лоргон, Оннун, Жельф, Иглик. Они уже осматривали окрестности и проверяли оружие. Движения их были отточены, быстры, лишены суеты. Они не прощались. Они готовились к следующему этапу войны.       Бертиса, скрестив руки на широкой груди, наблюдала за ними с каменным лицом. Её наёмники, человек десять самых стойких, уже получили приказы — очистить территорию, собрать всё, что может сгодиться как доказательство или трофей, помочь выжившим эльхам добраться до условленного безопасного места. Самой ей предстояло остаться. И присматривать за тем, кто сейчас лежал в тени уцелевшей палатки, в забытьи, похожем на смерть. — Итак, — хрипло начала Бертиса, не дожидаясь, пока Айвен заговорит. — Вы мчитесь спасать свою лисичку, бросив тут главную диковину. Логично. Разве что с точки зрения идиота.       Айвен медленно повернул к ней голову. В его алых глазах не было гнева на её прямоту. Был холодный, выверенный расчёт. — Лиса Фар Арнелио — не «лисичка». Она союзник. Ключ к доверию её народа. И если «Архитектор» и правда охотится за тем, что связано с её родом… её смерть или пленение отбросят наши планы и продвинут Кровавое Братство вперёд. — Он помолчал. — А Лололошка… он силён, но выжат, как лимон. Нести его с собой — значит тащить мёртвый груз. А оставлять здесь одного… — он бросил взгляд на храм, откуда ещё могло выползти что-то уцелевшее, — …безрассудно. Здесь нужна сила. И острый глаз. У тебя и то, и другое есть, сестра.       Бертиса фыркнула, но кивнула. Лесть она не принимала, но признание фактов — да. — Он тебя удивил там, внутри? — спросила она, кивнув в сторону храма. — Больше, чем я готов был признать, — честно ответил Айвен. — Его сила… она не от Высшего. Она из иного места. И она голодна. Но направлять этот голод он явно умеет. На сострадание. На милосердие. Это… редкость. — Милосердие, — Бертиса произнесла слово так, будто пробовала на вкус незнакомый, возможно, ядовитый плод. — Слабых оно губит. Сильных отвлекает. Но ладно. Посмотрю за твоим милосердным парнишкой. Только, Айвен, — её голос стал тише, но твёрже, — если он очнётся не собой… если из него полезет что-то вроде той дряни, что мы только что повыковыривали из стен… Моё милосердие короткое. И очень, блять, конкретное. Понял?       Айвен смотрел на неё несколько секунд. Потом кивнул. — Понял. Действуй по обстановке. Но дай ему шанс. Он его заслужил. — Без лишней жестокости, Бертиса, — тихо, но твёрдо сказал Рунбора, подходя к ним. — Он наш. Пусть и странный. Он сражался с нами. — Ой, да ладно тебе, — фыркнула Бертиса, но в её тоне не было прежнего едкого презрения. Было скорее грубое признание. — Я не мучить его буду. Просто… побеседую по-серьёзному. У меня свой способ вопросы задавать.       Капитан повернулся к братьям. — Пора. Мы идём на северо-восток, к рубежам эльхов. След этого их «Архитектора» должен быть ядовитым и свежим. Мы двигаемся быстро, налегке. Цель — перехватить, не ввязываясь в лишние стычки. Вопросы?       Вопросов не было. Они все понимали. Это был не просто поход. Это была гонка. Гонка с тенью, которая, возможно, уже настигла свою добычу. — Тогда в путь. Да пребудет с нами воля Высшего. — Айвен бросил последний взгляд на долину, на палатку, где лежал Ло, на мрачный силуэт храма. — И да хранит Он тех, кого мы оставляем.       Четверо крестоносцев — Айвен, Лоргон, Оннун и Жельф — в сопровождении Иглика, тщетно пытающегося читать на ходу, двинулись к выходу из зала. Их шаги гулко отдавались в каменных сводах. Жельф на прощание хлопнул огромной ладонью Рунбору по плечу (тот лишь слегка качнулся) и бросил Бертисе свой последний, почти что товарищеский, хриплый смешок. — Не соскучись тут без нас, сестрица! — Иди уже, болван, — буркнула она в ответ, но в уголке её рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.       Они тронулись в путь нестройной, но быстрой колонной, растворившись в вечерних сумерках леса на восточном склоне долины. Их шаги скоро смолкли, поглощённые густой хвоёй и наступающей ночью.       Бертиса смотрела им вслед, пока последняя тень не исчезла среди деревьев. Затем вздохнула, поставила руки в бока и окинула взглядом это царство разрухи. — Ну что ж, брат, — сказала она Рунборе. — Принимай хозяйство. Я пойду своих балбесов погоню, чтоб не расслаблялись. А ты присмотри за нашим сомнамбулой. Как очнётся — дай знать. Поговорить надо.       Крестоносец кивнул, уже уходя прочь, отстраняясь в думы.       Бертиса сплюнула, развернулась на каблуке и грузно зашагала вниз, к лагерю. — Вы! — рявкнула она на своих наёмников, указывая на храм. — Патруль по периметру. По трое. Смены каждые два часа. Видите что шевелящееся и не похожее на нас или на этих ушастых — бейте, потом спрашивайте. Остальные, хороните эту падаль, — она махнула рукой на тела алхимиков, наёмников и воинов Братства, — подальше от воды. И найдите, чёрт побери, нормальной еды для этих несчастных. Небось, с голоду помрут, после того как мы их от смерти отбили. Ирония, блять…       Она направилась к той самой палатке, где под присмотром одного из наёмников лежал Лололошка. Рунбора, оставшийся с ней по приказу Айвена, уже сидел у входа на складном табурете, чистил свои клинки. Его присутствие было тихим, но внушительным, как скала. — Как он? — буркнула Бертиса, задирая полог палатки.       Рунбора, не отрываясь от работы, покачал головой. — Дышит. Бьётся сердце. Но внутри… тихо. Слишком тихо. Будто дух ушёл далеко.       Бертиса зашла внутрь. Палатка была просторной, вероятно, принадлежала одному из старших алхимиков. В воздухе висел приторный запах трав и химикатов, смешанный теперь с запахом пыли и крови. На походной кровати, застеленной грубым, но чистым полотном, лежал Ло. Кто-то из наёмников снял с него окровавленный дублет, и теперь он был в простой рубахе, поверх которой для тепла накинули плащ. Его очки и шарф аккуратно положили на сундук рядом. Без них он выглядел уязвимее. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, какая-то детская незащищённость в чертах. Но не в теле. Оно было напряжено даже во сне. Только это и лёгкая дрожь век да слабое, прерывистое дыхание выдавали в нём живое существо.       «Сопляк, — подумала Бертиса без привычной грубости. — Но не тот, кем кажется. Словно бывалый воин, уставший от всего этого. И тащит на себе ад целый. Глупо».       Она присела на корточки рядом, неловко, по-мужски. Присмотрелась. Ни ран, ни очевидных повреждений. Просто истощение. Как у человека, который отдал всю свою кровь и теперь ждёт, наполнится ли он снова. — Эй, путник, — хрипло позвала она. — Вали отсюда. Отдохнул уже.       Ответом была только тишина. Даже дрожь век прекратилась.       Бертиса вздохнула, встала и вышла из палатки. — Ничего не изменилось, — констатировала она. — Лежит, как мешок. Ты, — она ткнула пальцем в наёмника у входа, — сменишься через два часа. Будешь сидеть, смотреть. Шевельнётся — сразу кричи. Понял? — Так точно, госпожа Бертиса.       Она кивнула Рунборе и пошла к тому месту, где наёмники уже организовывали нечто вроде полевого лазарета для эльхов. Нужно было занять руки делом. Сидеть и ждать — не её стихия.       «Хмм, кстати, о стихиях... Куда, чёрт побери, запропастился Игомонд с Энноном?»

***

      Айвен и его группа шли почти бесшумно. Лес здесь был ещё жив, не тронут гнилью храма, но в нём уже чувствовалась напряжённость, будто природа затаила дыхание, ожидая исхода. Иглик шёл впереди, держа перед собой открытый бестиарий. Его взгляд сверял движения других братьев и сестёр с их местоположением, а затем его острый взгляд огибал лес. — След ядовитый, но чёткий, капитан, — доложил Иглик. — Они не скрывались. Шли с уверенностью, что их не догонят. Человек десять, не меньше. И с ними… что-то большое. Не живое. Механическое или волоком. Оставляют вмятину в земле. — Повозка с трофеем? — предположил Лоргон, и в его голосе прозвучала ледяная нотка. — Или с оборудованием, — сказал Иглик. — «Архитектор», судя по всему, не воин. Учёный. Фанатик. Он не поедет на пустое место. Он везёт свою лабораторию с собой. — Значит, они не могут двигаться быстро, — заключил Айвен. — У нас есть шанс нагнать.       Жельф только хмыкнул, приспосабливая тяжёлый молот за спиной для долгого марша. Оннун молча кивнул. Остановки им были не нужны. Они были крестоносцами. Их тела, подпитываемые каплей силы Высшего, могли идти сутками, их воля была закалена в боях и лишениях.       С помощью своей силы они шли, и лес вокруг постепенно менялся. Сосны и ели уступали место дубам, вязам, клёнам. Земля становилась более каменистой, тропа — менее различимой. Они выходили из владений людей на нейтральные, а затем и на эльхийские земли. Здесь воздух пах иначе — более пряно, с оттенком мха, древесной смолы и чего-то неуловимого, почти волшебного. Даже ночные звуки были другими — более мелодичными, сложными.       Айвен шёл, и его мысли, несмотря на всю концентрацию на следе, возвращались к долине. К Ло. К тому, как тот стоял перед чудовищем, не как воин, а как ничто... «Что ты есть, странник? — думал Айвен. — И кого ты имел ввиду, упоминая своего «Смотрящего»?» Воспоминание о том мимолётном, леденящем присутствии в тёмном проёме храма заставило его содрогнуться. Это был не Высший. Это было нечто иное. Наблюдающее.       Он ментально отогнал эти мысли. Сейчас важнее было другое. Лиса. Её серебристые волосы, её умные, жёсткие глаза, её упрямство и та тихая, запретная нежность, что прорывалась сквозь её броню в редкие моменты покоя. Если из-за него, из-за его долга, с ней что-то случится… Он сжал кулаки. Нет. Он не допустит. Он уже однажды оставил её, отправив с двойником. Но обет перед Высшим связывал его по рукам и ногам в том, чтобы противостоять Братству. Теперь он придёт сам со своим орденом. И если нужно, он превратит весь этот лес в погребальный костёр для тех, кто посмел к ней прикоснуться.

***

      Лололошка не спал. Он не бодрствовал. Он был. Но тонул.       Сознание Ло не было отключено. Оно было разорвано, разбросано по бесконечным, чёрным коридорам памяти, как обломки корабля после шторма. Он падал сквозь слои себя самого, сквозь пласты опыта, накопленные за тысячи лет скитаний. И вокруг него, цепляясь, обжигая, резали осколки.       Он был в коридорах. Бесконечных, стерильных, освещённых тёплым обманчивым жёлтым светом. Это не были коридоры храма. Это была Память. Его собственная.       Затем — боль. Острая, жгучая, не в теле, а в самой сути. Нечто вонзалось в него, в его Искру. Не луч. Игла. Словно некое поле, растягивающее, разрывающее связи внутри него. Он кричал, но звука не было. Вокруг него сгущались тени в белых халатах. Их лица были скрыты масками. Как у Игомонда. Но не для защиты от заразы. Для защиты от сострадания.       И среди всего этого — яркие, острые, как лезвия, воспоминания из храма. Клетки. Боль. Глаза эльхов, полные пустоты отчаяния. Рёв погани. И его собственное решение — открыться, принять, уничтожить. Возможно, он надеялся, что вместе с этим пропадёт и его внутренняя пустота.       Он сделал это однажды. Втянул в себя целую вселенную боли. И теперь эта вселенная бушевала внутри него, пытаясь найти форму, выход, смысл.       Где-то в глубине этого хаоса пульсировала его Искра. Не та тихая, повреждённая искорка, что ещё не оправилась после последнего, громоздкого и не имеющего границы использования. Теперь она была иной. Большей. Насыщенной поглощённой энергией. Она была похожа на чёрную дыру, вокруг которой кружились обломки поглощённых миров. И она была голодна. Страшно, бездонно голодна.       Его «я», то самое, что называло себя Лололошкой, цеплялось за эту Искру, как утопающий за обломок. Оно знало: если отпустить, его сметёт этот внутренний ураган. Оно растворится в воспоминаниях, в боли, и от Ло останется лишь пустая оболочка, набитая иглами и соломой. И неизвестно, кто будет искать среди этих иголок одинокую соломинку.       Ло дышал. Его дыхание было прерывистым, влажным. На лбу выступил холодный пот. Его пальцы непроизвольно дёргались, будто отбивая такт невидимой барабанной дроби. Глаза под закрытыми веками быстро бегали.       Рунбора наблюдал за ним с своего поста. Он видел признаки кошмара, борьбы. Он не был лекарем, как Брани, но знал, как выглядит душа, сражающаяся с демонами. Он молча подошёл, снял плащ, оставленный одним из наёмников — грубый, но толстый и сухой — и накрыл им Ло, стараясь не тревожить. Затем вернулся на место, продолжая бдить.       Лололошке нужно было собраться. Восстановить границы. Отделить себя от этого груза, что он тащил за собой. Но как? Его методы, его прежние знания — они были словно детские игрушки перед лицом камнепада.       И тогда, сквозь пелену боли и стену забытых воспоминаний, он заметил странный свет в его тьме.       Не громкий. Не властный. Абсолютно нейтральный. Свет двух очей, лишённый эмоций, всего, что делает живым. А затем прозвучала эмоция. Как звук тикающих часов в пустой комнате. Звук падающей пылинки в безвоздушном пространстве. Звук самого Времени.       [Ледяной вгляд Смотрящего ничего не выражает]       Ло попытался откликнуться. Не словами. Мыслеформой, криком отчаяния. Но холод тут же овладел его телом. А внезапный голос раздавшийся внутри его сознания создал волну мурашек по его спине. — Используй то, что определяет тебя как «Я» вне зависимости от внешних воздействий. Вспомни.       Голос был ему незнаком, но звучал твёрдо. Ему хотелось доверять. Вспомнить? Всё, что он сперва мог вспомнить, — это хаос жизни. Боль. Страх.       Голос, казалось, проанализировал его смятение. — Не эмоция. Не воспоминание. Ощущение. Первичное. Базовое. То, что было до всего.       И тогда, сквозь всю боль, Ло нащупал его. Не образ. Не слово. Ощущение.       Прохлада стёкол на переносице. Мягкость клетчатой шерсти на шее. Лёгкое давление наушников на ушах. Привычный, постоянный дискомфорт, который был частью него. Его очки. Его шарф. Его наушники, которые то появлялись, то исчезали из раза в раз. Это были не просто вещи. Это были его границы. Его кожа. Его «Я», проявленное в материи. То, что он никогда не снимал. То, что определяло его для самого себя: странный парень в очках и клетчатом шарфе.       Он ухватился за это ощущение. За эту константу. И начал строить. Не стену. Каркас. Структуру. Он представлял, как клетчатый узор шарфа плетёт сеть, которая ловит и отделяет воспоминания, отбрасывая их в сторону. Как тёмные стёкла очков отсекают ослепляющую яркость чужой боли, позволяя видеть лишь суть. Как наушники заглушают рёв толпы страдающих душ, оставляя только тихий гул его собственных мыслей.       Это работало. Медленно, мучительно медленно. Но океан хаоса внутри начинал структурироваться. Воспоминания оседали на дно, становясь безмолвным, тяжёлым грузом, но не активной угрозой. Боль затухала, превращаясь в глухой, фоновый звон. Его Искра, яркая и пульсирующая, успокаивалась, переставая тянуть всё в себя.       Он собирал себя по кусочкам. Как разбитую вазу. Склеивая осколки «Я» тихим, настойчивым напоминанием: «Я тот, кто носит очки. Я тот, кто носит шарф. Я тот, кто слушает тишину в наушниках. Я Лололошка. Я Мироходец. Я Первый.».       Неизвестно, сколько времени это заняло — секунды или века в пространстве его сознания. Но в какой-то момент он почувствовал… тяжесть. Физическую тяжесть. Плаща на теле. Холодный воздух на лице. Запах трав, химикатов и пыли.       Он был уже не только внутри. Он был и снаружи.       Ло сделал попытку открыть глаза. Веки были свинцовыми. Тогда он заставил их открыться. Прощаясь со светом глаз Времени и незнакомым голосом.       Над ним был тёмный, грубый брезент палатки. Свет фонаря где-то сбоку бросал колеблющиеся тени. Воздух был холодным.       Он попытался пошевелиться. Рука дрогнула, поднялась и инстинктивно хотела поправить очки, которых не было на месте.       Из темноты у входа палатки донёсся негромкий, но чёткий звук — скрежет стали о камень. Кто-то точил клинок.       Ло повернул голову, преодолевая одеревенение мышц. В проёме, освещённом сзади светом костра, сидела массивная, женская фигура. Бертиса. Она не смотрела на него. Она методично, с лёгким нажимом, проводила точильным камнем по лезвию своего короткого меча. Каждый скрежет был отмеренным, неторопливым, полным скрытой силы. Это был звук ожидания. Звук готовности.       Ло открыл рот. Горло было сухим, как пустыня. Он попытался что-то сказать. Получился лишь хриплый, невнятный звук.       Скрежет прекратился.       Бертиса медленно повернула к нему голову. Её глаза в полумраке были тёмными, нечитаемыми. — Ну, — хрипло сказала она. — Очнулся, соня. Думала, так и будешь валяться, пока черви не сожрут.       Солнце за пределами долины, скрытое пеленой дыма и тумана, прошло зенит и начало клониться к западу. В храм проникал лишь тусклый, зеленоватый свет, похожий на предрассветный.       Хоть и не сразу, но Ло понял, где он. Память о битве, о погани, о падении вернулась первой — отчётливая, жёсткая.       Он попытался приподняться на локтях. Мир поплыл перед глазами, в висках застучал тяжёлый молот. Звук шагов. Тяжёлых, уверенных. Рунбора склонился над ним. Его лицо, с красными татуировками, в полумраке казалось вырезанным из дерева древним, суровым резцом. — Ты вернулся, — просто сказал Рунбора, пока его взгляд оценивал состояние путника. Его голос был низким, ровным, без следов удивления или радости. Констатация факта.       Ло кивнул, с трудом сглотнув ком в горле. Голова раскалывалась. Внутри всё было пусто и одновременно переполнено обрывками "прошлых жизней", обрывками своих воспоминаний. Он чувствовал себя сосудом, в который налили десять разных, едких жидкостей, и теперь они бурлили, пытаясь его разорвать.       Рунбора молча протянул ему свою флягу. Ло сделал несколько жадных глотков. Вода была тёплой, с привкусом кожи и метала, но для него она была нектаром. — Другие? — спросил он, отдышавшись, оглядывая палатку. Он видел лишь Рунбору, да вдали — спины наёмников, копошащихся у костра теперь уже вместе с Бертисой. — Ушли. На северо-восток. За одним из Братства. За Лисой.       Ло закрыл глаза. Понял. Жертва. Его оставили как слабое звено, как груз. И правильно сделали. Что он мог сейчас? Едва стоял. — А мы? — Мы — охрана. И зачистка. И помощь. — Рунбора кивнул в сторону, где за грудами хлама, в маленьком, относительно чистом уголке, устроили нечто вроде лазарета. Там, на разостланных плащах, лежали спасённые эльхи. Их было шестеро. Остальные… не выжили. — Бертиса командует. Мы за вами присмотрим.       В голосе Рунборы не было обиды. Была простая констатация ролей. — Как долго я…? — Полдня. Солнце к закату идёт.       Полдня. В его сознании прошли века.       В этот момент к ним подошла Бертиса. Она шла, широко расставив ноги, как моряк на палубе во время шторма. В руках она несла две миски, грубо сколоченные из дерева. В одной была какая-то похлёбка, пахнущая дымом и сушёным мясом. А в другой вода. — Думала, до утра проспишь. Вставай-ка, подкрепись — бросила она, ставя миски рядом с Ло. — Без сил ты мне на хрен не сдался.       Путник аккуратно сел. Руки чуть дрожали, когда он взял миску с похлёбкой. Он ел медленно, механически, почти не чувствуя вкуса. Еда была грубой, но сытной. Она понемногу возвращала ему связь с физическим миром.       Бертиса уселась напротив на перевёрнутый ящик, не сводя с него своих серых, буравящих глаз. Рунбора отошёл на несколько шагов, давая пространство, но оставаясь в пределах слышимости. — Я хотел спросить, — тихо начал Рунбора. Его голос был низким, размеренным, как стук сердца земли. — В боковых залах. Существа в клетках. Ты не убивал их. Ты их успокаивал. Освобождал то, что в них осталось от душ. Я видел. Сначала подумал сила, как у жрецов Высшего или что-то близкое. Но нет. Там не было молитвы. Была… тишина. Исходящая от тебя.       Ло кивнул, чувствуя, как под этим спокойным, проницательным взглядом хочется рассказать правду. Не всю. Но часть. — Это не магия вашего мира, — сказал он. — Моя сила… она откуда-то ещё.       Бертиса нахмурилась. — Откуда? Из-за гор? Из-за моря? Все силы либо от Высшего, либо от Матери Погребённых и погани. Другого не дано. Так устроен мир. Или ты, как эти ушастые, в своих лесных божков веришь? — Не божки, — покачал головой Ло. Он сел, опираясь спиной на тумбу палатки. Слабость отступала понемногу, сменяясь тяжёлой, но ясной усталостью. — И не Высший. Моя сила… она часть меня. Как рука или глаз. Но я не родился с ней. Я… получил её. Когда стал Мироходцем.       Слово повисло в воздухе. Рунбора замер, его неподвижность стала ещё более выраженной. Бертиса прищурилась. — Мироходец, — произнесла она, растягивая слово. — Это что за звание? Странник? Пилигрим? Много их по дорогам шастает. — Не странник, — сказал Ло. Он смотрел на свои руки. — Мироходец. Тот, кто ходит между мирами.       Тишина в палатке стала густой, почти осязаемой. Даже шум извне казался приглушённым. — Между… мирами, — медленно повторил Рунбора. Не как насмешку. Как сложную, абстрактную концепцию, которую он пытался уложить в своей голове. — Ты говоришь… о других землях? За океаном? На других звёздах? — И о других землях тоже, — сказал Ло. — Но чаще о других… реальностях и мирах. Где законы иные. Где люди могут выглядеть иначе. Где расы иные, как и система мира. Где есть магия… или её нет вовсе. Где время течёт не так. Я… я не помню всех. Память повреждена. Но я знаю, что их много. И я путешествую между ними.       Бертиса громко фыркнула. — Бред. Красивый, но бред. Это кто-то из еретиков тебе на ушко нашептал? Или сам выдумал, чтобы важным казаться? «Между мирами»… Лес тут проходи, полно загадок и без твоих сказок. — Это не сказка, — тихо, но твёрдо сказал Ло. Он посмотрел на неё. За стёклами его очков, которые кто-то аккуратно положил рядом, сейчас не было видно глаз, но в его позе, в тоне голоса была убеждённость, рождённая не хвастовством, а тяжёлым, личным знанием. — Я пришёл сюда не по своей воле. Мой… механизм перемещения, Искра, — он положил руку на грудь, — она была повреждена... Я застрял. И теперь я здесь. А моя сила — это остаток оттуда. Остаток моей цели, моего… предназначения. — Предназначение? — Бертиса подняла бровь. — Какое? Разносить вести? Собирать грибы в разных мирах? — Помогать, — просто сказал Ло. — Там, где нужна помощь. Я… я не всегда справлялся. Часто ошибался. Но я пытался.       Рунбора склонил голову набок. — Помощь. Ты помог нам. Рискнул собой, чтобы отвлечь стражу у храма. Спас жителей деревни Посики. Это… благородно. Но не доказывает твоих слов о мирах. Ты мог родиться здесь, на окраинах, где есть древние знания, забытые ныне.       Ло вздохнул. Как доказать недоказуемое? Он не мог показать им портал. Не мог вызвать видения других миров. — Я не жду, что вы поверите, — сказал он. — Я просто говорю, что есть. Моя сила иная. Она не от вашего Бога. Она от… Матери. Или Междумирки. Так я её помню. Она создала таких, как я. Мироходцев. Будь это её даром или проклятием. Я много путешествовал. Помогал. Или… исправлял ошибки. — Он помолчал. — Возможно, моё появление здесь и есть такая ошибка. Или… необходимость.       Бертиса молчала, её пальцы барабанили по рукояти меча. Её практичный, циничный ум отвергал сказки, но факты были упрямы: этот парень сделал то, чего не мог сделать ни один известный ей маг или святой. Он уничтожил нечто, что должно было быть неуязвимым, не оружием, а… прикосновением. Пустотой. — Ладно, — наконец буркнула она. — Допустим, твои сказки — правда. Ты «мироходец». Застрял тут. И что? Планы какие? Свою «искру» чинить? Или будешь с нами воевать, раз уж такая сила в тебе сидит?       Ло задумался. Этот вопрос висел в воздухе с момента его пробуждения. — Я не знаю, как восстановить Искру, — честно признался он. — Она хоть и становится крепче, а молчит. Но… — он посмотрел на Рунбору, потом на Бертису, — …то, что здесь происходит, с эльхами, с этой… алхимией страдания — это неправильно. Это нужно остановить. Я могу помочь это остановить. Моя сила… она для этого подходит. — Он вздохнул. — Я воин. Но я могу быть… щитом. Или ключом. — Ключом к чему? — спросил Рунбора. — Не знаю. Мне пока это неведомо.       Бертиса обменялась долгим взглядом с Рунборой. В её глазах читалась сложная гамма: недоверие, расчёт, уважение к силе и некоторая доза раздражения от всей этой метафизической мишуры. Но решение она принимала быстро. — Хорошо, — сказала она, вставая. Её кости хрустнули. — Будешь «ключом». Пока лежишь и воду пьёшь. А когда встанешь, то покажешь, как эта сила нам поможет. Может, и правда, найдём быстрее эту сволочь Архитектора. А пока… — она ткнула пальцем в его грудь, — …не вздумай снова в обморок падать. Не нянчиться я с тобой собралась. Понял, мироходец?       Ло кивнул, чувствуя странное облегчение. Она не поверила. Но приняла его силу как факт. И это было уже что-то. Ему и самому было неприятно чувствовать собственную слабость. Но моменты слабости есть всегда. Главное, их преодолеть. — Понял. — Отлично. Рунбора, смотри за ним. Я пойду, этих балбесов потороплю, а то весь день ковыряются, как старухи на огороде.       Она вышла из палатки, откинув полог с такой силой, что он захлопнулся, как выстрел.       Рунбора остался сидеть. Его спокойствие было почти гипнотическим. — Миры, — тихо проговорил он, глядя в пустоту перед собой. — Интересная мысль. Если мир не один… то Высший… Он над всеми? Или в каждом свой?       Ло не знал, что ответить, чтобы не задеть его чувств. Он молчал. — Неважно, — сказал Рунбора, как будто прочитав его мысли. — Ты здесь. Ты помогаешь. Остальное — для философов и Иглика. Отдыхай, мироходец. Завтра, думаю, придётся вставать. Лес не будет ждать. И твой ключ, возможно, скоро понадобится.       Он встал и вышел, оставив Ло наедине с тишиной, гулом в собственной голове и тяжёлым знанием, что он только что открыл часть своей тайны людям, которые, возможно, всё ещё не решали, друг он или ещё одна странная угроза, которую нужно держать на прицеле.       Но это было уже не так страшно, как внутренний хаос. Внешний мир, даже враждебный, был проще. В нём были правила. И в нём можно было действовать.       Ло потянулся за своими очками, лежавшими на сундуке. Он надел их. Мир обрёл привычные чёткие грани. Он нащупал шарф, аккуратно свёрнутый рядом. Обернул его вокруг шеи. Клетчатая шерсть была грубой, но знакомой. Он был снова собой. Собранным. Готовым.       Он закрыл глаза, уже не погружаясь в хаос внутри, а прислушиваясь к внешнему миру: к голосам наёмников, к стону ветра в развалинах храма, к далёкому, тревожному гулу, что шёл из глубины леса на северо-восток. Туда, куда ушли Айвен и другие. Туда, где, возможно, уже разворачивалась новая трагедия.       Его Искра и эта странная, голодная пустота, слабо дрогнули, указывая в ту же сторону. Там было что-то родственное. Что-то, что тоже было «неправильно склеено». И оно звало.

***

      В двадцати милях к северо-западу от долины храма, в совершенно ином уголке леса, царила иная тишина. Не гулкая, не мёртвая, как у следа Игомонда, а напряжённая, настороженная, будто весь лес затаил дыхание, наблюдая за двумя фигурами, медленно движущимися по едва заметной звериной тропе.       Игомонд шёл впереди. Его чёрные, ниспадающие одеяния не шелестели, поглощая любой звук. Его клювообразная маска была повёрнута чуть в сторону, будто он не смотрел на тропу, а слушал что-то сквозь землю, сквозь корни деревьев. Эннон шёл за ним, стараясь ступать точно в следы Ненавистника. Лицо оруженосца было бледным, но решительным. В одной руке он сжимал свою банку с жуком (жук, казалось, тоже замер, чувствуя присутствие), в другой крепко держал короткий меч, на всякий случай.       Их отправили на разведку ещё до общего собрания после штурма храма. Айвен, получив первые данные от Иглика, предположил, что Братство могло иметь запасные пути отхода или скрытые лагеря в этом секторе. Кто лучше Игомонда, чей дар был биологическим детектором скверны, мог найти такие места? А Эннон… Эннон был его глазами и ушами там, где сам Игомонд не мог приблизиться, не рискуя уничтожить то, что нужно было изучить. Сила Эннона также была важна, чтобы держать связь. — Господин Игомонд, — тихо, почти шёпотом, позвал Эннон. — Вы что-то чувствуете?       Игомонд остановился. Его маска медленно повернулась к Эннону. — Чую, — его глухой голос прозвучал безэхо в густой листве. — Не скверну лагеря. Не кровь. Нечто… иное. След. Старый. Но… живой. — След? Человека? — Нет. Насекомого. Большого. Очень большого. И… умного. Оно шло здесь. Не бродило. Целеустремлённо. Чуяло что-то.       Эннон насторожился. — Одна из тварей Братства? Разведчик? — Возможно, — сказал Игомонд. Он присел на корточки, протянув руку в чёрной перчатке к земле, но не касаясь её. — След холодный. Не физически. Энергетически. Оно несло в себе… пустоту. Но иную, чем у нашего странника. Не голодную. Холодную. Аналитическую. Как скальпель.       Он выпрямился. — Оно вело сюда других. Видишь? — Он указал клювом на едва заметные вмятины в мягкой почве. — Здесь прошли люди. Недавно. Часов шесть назад. Трое. И волокли что-то… металлическое. Ящик. — Лазутчики? — предположил Эннон. — Или… те, кто ушёл с «Архитектором»? — Не знаю, — честно ответил Игомонд. — Но их след и след насекомого… они сошлись здесь. И пошли вместе. Туда. — Он кивнул вперёд, где тропа ныряла в заросли папоротников и бурелом. — Нам нужно следовать? — спросил Эннон, сжимая меч.       Игомонд задумался. Его долг был найти и обезвредить угрозу. Но его природа была опасна для всего живого. Если они настигнут эту группу, и среди них окажутся пленники… — Мы последуем, — решил он. — Но издалека. Ты, Эннон, пойдёшь впереди, как только мы выйдем на открытое пространство. Я буду держаться сзади, в лесу. Если это враги, и с ними никого нет… я дам знак. Если есть те, кого можно спасти… придётся действовать иначе.       Эннон кивнул, глотая слюну. Идти впереди Ненавистника, быть его «чистой» рукой — честь и ужасная ответственность. Но оруженосец не мог не думать о своём господине. О Лоргоне. Он ужасно переживал из-за того, что его господин отправился в путь без него, но ничего не мог поделать с приказом капитана.       Они двинулись дальше, ещё осторожнее. Лес вокруг редел, деревья становились ниже, чаще попадались каменистые выходы. Воздух стал прохладнее, пахло сыростью и гниющим деревом. Они приближались к болотистой низине, окаймлявшей эту часть леса.       Игомонд внезапно снова остановился, резко подняв руку. Эннон замер. — Стой, — прошипел Игомонд. Его маска была направлена не вперёд, а вправо, в чащу. — Здесь. Оно было здесь. Недавно. Сидело. Наблюдало.       Эннон повернул голову. Сначала он ничего не увидел. Потом… движение. Не ветки. Что-то большое, угловатое, цвета коры и сухих листьев, медленно, плавно сместилось на соседнее дерево. Это было размером с крупную корову, но форма была неживой, составной, как будто склеенной из щепок, хитина. Имело форму этакой пчелы. У погани было слишком много длинных, тонких ног, цеплявшихся за кору, и спереди — нечто вроде выпуклого, многогранного глаза, который сейчас был направлен прямо на них. В нём не было зрачка, только тусклое, зелёное свечение изнутри. — Сенсор, — прошептал Игомонд. — Умная тварь. Очень умная. Не атакует. Наблюдает. Передаёт.       Существо замерло, его «глаз» мигнул, и из его тела раздался тихий, высокочастотный писк, почти неслышимый для человеческого уха. — Оно предупредило хозяев, — сказал Игомонд, и в его голосе впервые зазвучала не холодная констатация, а нечто вроде… интереса. — Интересно. Очень интересно. Они создали не просто оружие. Они создали слуг. Разумных слуг. — Что делать? — Эннон уже прицелился в тварь мечом, хотя понимал бесполезность этого. — Ничего, — сказал Игомонд. — Оно не нападает. Оно боится. Боится меня. И правильно делает. — Он сделал шаг вперёд, и тварь мгновенно отпрянула, скрылась за стволом, а затем, с шуршанием и щелчками, умчалась прочь, невероятно быстро для своего сложного строения. — Пусть бежит. Он приведёт нас к своему гнезду. Или к своим хозяевам. След теперь будет горячим.       Он посмотрел на Эннона. — Готовься, оруженосец. Мы, кажется, напали на след не просто беглецов. Мы нашли гнездо паука. И паук, судя по всему, очень, очень умный. И у него есть глаза, которые смотрят даже сюда.       Он повернулся и зашагал по следам, теперь уже не скрываясь, с той же неумолимой, плавной походкой. Эннон, с тревогой и волнением, последовал за ним, понимая, что их маленькая разведывательная миссия только что превратилась во что-то гораздо большее и опасное. Где-то впереди ждал не просто лагерь. Ждал ум, создавший эту тварь или просто управляющий ей. И этот ум теперь знал, что за ним идут.