Бесценный Друг

Как с утра хорошо нежиться в теплой кровати. Ранние лучи пробивали лицейское окно насквозь, наполняя светом. На что юный Пушкин лишь накрыл голову подушкой и отвернулся к стене. Он плясал, как никогда красивее и грациознее на балу. Его строгий фрак кружился волной по выстроенному из людей кругу. Быстро сменялись лица, необыкновенно эпотажных девушек, дерзких парней, а также набожных товарищей. Все шептали его фамилию, это льстило. Была там и кудрявая, рыжая, заметная головушка — руку протяни и будешь уже ласкать кудри. Саша заулыбался и пошел навстречу другу. Предчувствуя теплые руки Вани и его чудный запах, он дернулся. Резко он вернулся в реальность, все такую же скверную, где он не на балу, а опаздывает, как скотина, не успевшая за стадом. Из-за двери раздался голос друга, Данзаса, и Саша резво вспомнил к чему готовил его день. Он вскочил с постели и стал натягивать партки, пару раз задев письменный стол, даже раскидав пару записей. Не смотря на то, что он явно опаздывал и было неудобно перед другом уже, его взгляд остановился на одном стихотворении. "Посвящено И. Пущину". Как он мог пойти с Корфом? После всех бессонных ночей вместе, после всех шуток, пережитых наказаний и теплых разговоров? Это было не просто больно. В груди давило от злости и печали. Пушкин швырнул его со стола, на что тот печально поплыл на пол с обозленными на Сашу буквами. Но обозленными были не только буквы, но и стоящий за дверью Данзас. —Diable, Пушкин, где тебя носит? — Костя ткнул друга в лоб и схватил за плечо, немного потряхивая. — Да все, пошли, ami...— нервозно пробурчал Саша. У него никогда прежде не было такого волнения перед дуэлью. Он не боялся пострадать, он боялся Пущина. Как он вновь заглянет в его блестящие глаза? Будет ли вновь держать за руку? А может он просто пошутил? Сомнения терзали юного поэта, страдая от одной мысли предательства, он плелся за Данзасом. Казалось он прошел все стадии принятия, но последней так и не достиг. И скорее никогда не достигнет, потому что не поверит в реальность, будет вновь кружиться на балу и... —Тихо! — зашипел Константин, тут Пушкин опомнился и начал думать, что произнес все в слух, но — Я слышу шаги enseignant! —Блять...Быстрее ты открывай! За долю секунды они проскочили в открывшуюся чудом дверь. Они в унисон выдохнули. А в Пушкине зародилась новая волна гнева. Он не в силах терпеть предательства, если Иван так решил, так тому и быть. Костя с Сашей заприметили белобрысую и...рыжую голову на месте дуэли и устремились к ним. Дрались соответственно на шпагах, которые уже раздавали. — Ну что Данзас, я вижу среди нас предатель, Иван Пущин. — Пушкин сам не ожидал, как буквально выплюнул столь родное имя и глянул исподлобья, как дикий зверь, готовый прыгнуть за добычей и остановиться в дюйме. —Ты не сказал где и когда будешь драться! Я был вынужден... — так сипло и сладко он это проговорил, так искренне и по-детски, что весь жаркий пыл Пушкина испарился и утонул в карих глазах. Они сияли мягким светом и надеждой. Той надеждой и Божьей светлотой, кою он, Саша, ни в каких более не находил. А еще горючей болью, которую набожный Пущин умел скрывать, но не от Саши. — Это настоящее оружие... Я..боюсь тебя потерять — Пушкин стал глух и нем только от слов, что Пущин боится за него. Правда боится, что в его глазах наплывает волна... Саша не мог себе этого позволить и решился на компромисс... В его глазах блеснула неуверенность и он заметно стих. —Погоди, Пушкин... То есть я рискую, краду ключи, а он что-то промямлил и ты забыл все оскорбления? Жребий брошен. — такой уверенный Данзас всегда вдохновлял на подвиги, но не на глазах Вани, уверенного в благоразумности Пушкина. Нет. —Господин Корф, я готов выслушать все ваши.. извинения — Саша поймал облегченный и одобрительный вгляд и ему стало спокойно. Но не надолго. — За что именно мне нужно извиняться? За то, что назвал вас глупцом? — тут взгляд Пушкина снова озверел, а руки сжали шпагу сильнее — Или, может, бедняком? — глаза Вани забегали и, возможно, не зря он боялся, ведь Пушкин не терпит провокаций и задевания его достоинства. — Или обезьяной? — насмешливо завершил Корф. Пушкин не помнил себя от гнева. Он ринулся со шпагой на Корфа. Миг — они уже беспощадно бьются на мосту, так драматично и со злостью. Корф подло использует и ноги, но Пушкин все же не промах и отбивает атаку, а затем и сам нападает на врага. Бой был скорее вне правил, но кровь пролил Саша. Не обращая внимания на возгласы со стороны, он был сосредоточен на противнике. Выкинув шпагу, пошел молотить по чем свет стоит Корфа. Давно он так не отрывался. Откидывая даже друзей, вдарил раза три прямо в нос, он никогда так сильно не бил. Сейчас он, Корф, был как успокоительное, подушка для битья, чтобы все эмоции выместить на кулаках. Финальный удар был как вишенка на торте, что кровь пролил не один Пушкин. После приезда Державина, все лицеисты в определенное время вернулись в комнаты на отбой. Весь день Саша провел в тумане между обидой, состраданием, нежностью, наказанием и гневом. Кардинально отличающиеся эмоции были прожиты всего за день. Казалось, можно было написать целую поэму насилия, но Пушкин пал без сил. Погрузившись в дрему, он мало замечал мир, ведь вот-вот он погрузится в свой, где так хорошо, где не было дуэли, взглядов его друга, которого зовут Пу... —Саш?... Можно? — прихлопнув за собой дверь в проеме был Пущин, опустив вниз голову он смотрел на руку с сахарной булочкой. — Ой, или ты спишь... —Заходи... — еле разомкнув глаза Пушкин приподнялся на локтях. —Merci mon ami... Je t'ai apporté à manger, tu n'es pas venu pour le dîner, j'étais inquiet...— Ваня аккуратно сел рядом, протянув принесенное Пушкину. Тот знал, что друг переживает, ведь обычно он не говорит много на французском. —Merci...Вань — Саша взял булочку и откусил, сразу достигнув начинки, она была прелестна, что даже настроение появилось. —Sacha... Que ressens-tu? — Пушкин немного опешил. —...Ничего? Хочу спать, Vanya... —Спать? — Ваня усмехнулся, подвинулся ближе и заметил полосу над губой, полученную в бою, причем открытую, она кровила опять — Саш... у тебя... —Кровь? Да пустяки... — Саша мазнул по лицу убедившись в этом, хмыкнул и обтер об первую попавшуюся ткань. —Саш! Ну нельзя же так... — Пущин достал чистый, белый, как лист, платок и аккуратно приложил к ране. Так по-особенному Пушкин себя не ощущал. Нежные и теплые руки осторожно касались открытой кожи, Саша был безоружен при виде Вани. Охмутало непонятное чувство, которое разлилось теплым июньским дождем в груди. Хотелось смотреть вечно в обеспокоенные глаза Пущина, которые всегда ищут Сашу, где бы он ни был. Они блестят когда читаются стихи друга, блестят, когда Пушкин рассказывает что-то и просто на него смотрит. Пушкин понял, что это Ваня — муза... Муза, которая с творцом всегда на высшей точке соприкосновения. От этой мысли стало жарко. Ваня никакого жара не замечал, вытирая кровь и негромко, под нос, ругаясь на французском. Пушкин убрал Ванину руку и положил на постель. Как в последний раз заглянул в нежные, непонимающие глаза и поддался чувствам. Руки Саши оказались на щеке и затылке Ивана, а губы уже плавно нежились в других, в более холодных, ваниных. Это было что-то на уровне божественного удовольствия. Медленно, со скоростью заснувшего пианиста, он пробовал новые ноты на вкус. От протяжной "ля" к более умиротворенной "фа". Он гладил его по волосам, притирался ближе хоть ещё на пару атомов и наслаждался. Время остановилось и, казалось счастью нет предела. А предела и не было. Какой может быть предел, если его Ваня тут? Отвечает ему с такой же искренностью и держит за плечи, мягко сжимая. —Что нам делать? C'est un péché...— блеснув глазами задал простой вопрос Пущин. —Vivre, Vanya, vivre... Любовь не может быть греховна... — Ваня заулыбался, подтвердив справедливость суждения, и смущенно чмокнул его. —Ну детский сад, mon amour! — на что Ваня закатил глаза, уже будучи красным до кончиков ушей, и попробовал ещё раз. Сам Пушкин уже смутился, но притянул его ближе. Они обязательно потанцуют на балу, но не в центре зала, под удивленные охи толпы, а где-то в саду, в тихом месте, где никто не будет им мешать. Устроят ещё пару дебошей во имя справедливости и свободы. Будут смеяться и кататься по зеленому лугу. Вместе переживут наказания. А Пушкин вновь посвятит пару стихов своей Музе. А потом уедут покорять Петербург и встречать новые испытания на их нелегком пути. И расстанутся как ни взять прискорбно, но это будет потом! А пока... Оба юных парня, с похожими фамилиями, обрели не просто дружбу, а больше — Бесценную Дружбу. И стали друг для друга поистине Бесценными Друзьями. Вот и сказочки конец!