Сахара не надо...

"Ведь мы на разных языках,

Но об одном с тобой всё же говорим.

И не поймём никак,

Что один из нас прощён уже,

А другой простил давно."

©Валерий Меладзе «Сахара Не Надо»

***

Зал сиял сотнями свечей, и музыка лилась, как водопад. Под шелест юбок и звон бокалов Ричард поднял взгляд — и столкнулся с его глазами. Мгновение, смятение поднимается в душе. Он — высокий, в чёрном с синим камзоле, с перевязью для шпаги на бедре и блеском «звезд Каэналлоа» на груди. В серебре, ослепительный, словно луна, сбежавшая с неба. И Ричард едва не роняет бокал с вином от столкновения их взглядов. Его с самого начала бала не отпускают. Рокэ Алва — убийца его отца и альфа, что всю ночь не сводит с него глаз, даже не глядя на королевскую чету. Ричард мнется и снова отходит к стене. Удушливый феромон Рокэ обвил и отогнал всех возможных женихов. Никто не хочет связываться с первой шпагой Талига. Он пытается не смотреть. Бессмысленно. Каждое движение Рокэ притягивает, как прилив к луне. Синие глаза альфы пугающее спокойный и расчётливый, он что-то выжидал, дядя даже приблизиться не смог. Музыка кружит, и будто бы весь зал танцует вокруг них двоих. Ричард знает: стоит сделать шаг — и пути назад не будет. Руки тряслись и он не дышал, не то корсажа, не то страха, едва ли сын Эгмонта Окделла смирится с тем, что его отвергли. Эти "праведные" Люди чести Как никто другой Ричард помнит, чьей рукой пала его семья, и всё же, Рокэ подходит ближе, склоняет голову — и тонкий запах каких-то незнакомых трав, дыма и чего-то невыразимо живого касается его кожи. — Мой эр, — тихо говорит Алва, будто между ними нет ни поколений убийств, ни вражды. — Эта ночь создана не для покоя. Право слово, я почти ревную вас к этой стене… Омега едва не фыркнул, он бы может и не облюбовал этот закуток, если бы на все попытки к нему подойти на кавалеров не рычали. Даже было грустно, он надеялся, что как в любовных романах припрятанных Айри появился златокудрый принц. Куда уж там, его охранял Ворон. И Ричард — сам не зная зачем — кладёт ладонь на протянутую руку. Его белая перчатка утопает в чёрном шёлке. И губы его кровника отпечатывают не позволительно долгий поцелуй на замысловатом кружеве. Едва не силком растерянного Ричарда тащат в самую гущу толпы. Будто издеваясь прямо под нос королевской чете. От нахальных рук на талии сердце падает в бездну. Шаг — и всё вокруг исчезает, остаётся лишь он, этот убийца, и вдруг ставший ослепительным светом свечей. Рокэ кружит его, издевательски, прямо посередине зала, пожирая шею Ричарда глазами. У омеги подгибаются ноги, и он почти повисает в вероломных объятиях. Мир сужается до двух фигур в нём. Ричард больше не различает ни лиц, ни звуков — только дыхание у виска, чуть хриплое, словно Алва говорит самыми кончиками пальцев, скользящими по его перчатке. — Смотрите, — шепчет кто-то в толпе, — Алва танцует с Окделлом. Ричард не слышит. Он тонет. В запахе дыма и трав, в жаре чужого тела, в тихом шелесте слов, что касаются кожи. Рокэ ведёт его мягко, но не даёт отступить. Удерживает рядом и вздыхает глубоко. Кажется, стоит Ричарду оступится и мир рухнет. Ему страшно и жарко. Этот альфа убил его отца. Как молитву повторяет Ричард. — Отпустите, — шепчет он, не зная, к кому обращается — к нему или к себе. — Поздно, — тихо отвечает Алва. Его ладонь ложится выше талии, и движение становится медленнее, теснее. — Вас нельзя отпускать. Вас съедят, Ричард, уверяю... Ммм… Даже страх у вас пахнет, как весна, вы же чувствуете? Ваш аромат идеален, вы тот кто сможет подарить мне первенца. Слова царапают, и от этого хочется или ударить, или поцеловать или всё разом. Ричард сглатывает, губы наливаются цветом, от того как сильно он их кусает. Он видит в отражении зеркал, толпа глядит на них, но никто не решается подойти. Ни один. И эти люди утверждали, что они — друзья отца, но когда его схватили, все поджали хвосты. Когда музыка смолкает, Рокэ склоняется, почти касаясь губами уха: — Если вы сбежите, я пойду за вами. И прежде чем Ричард успевает ответить, Алва отступает — всё так же безупречен, словно танец был очередной насмешкой. Он даже вальяжно посылает поклон королеве и королю. Лишь лёгкий тремор возбуждения выдаёт, что он тоже не остался невозмутим. Ричарда выбрали и это не разозлило, наоборот, его обуяло нетерпение. В груди Ричарда — шум крови, как прибой. Он осознаёт: сегодня нечто началось, такое что не понравится семье. Такое, что уже невозможно будет остановить. Омега внутри трепещет — тело знает то, чего разум не хочет понимать. Их кровь чужая, они не смешивались шесть поколений, и потому зов звучит сильнее. Мысль вспыхивает внезапно — яркая, стыдная: этот альфа даст сильное потомство. Ричард вырывается из бальной залы, проч от куртуазности, и лживой доброты. Спотыкаясь, почти падая — к балкону, к прохладе. Воздуха. Только воздуха. Сердце бьётся в висках, запах Алвы ещё держится на коже, будто ожог. Лишь бы не чувствовать этот запах, этот взгляд, этот зов. Он упирается ладонями в холодный камень перил — и ночь, наконец, отвечает ему тишиной. Но он не успевает выдохнуть, как его затянутую талию обвивает две руки. Горячие губы трогают шею и Ричард не выдерживает и его ноги расслабляются. Алва ловит его и тихо посмеивается. — Вы восхитительны, — выдыхает Рокэ, и в голосе — не насмешка, а усталость. — Ещё немного, и я забудусь. Как вам такое? Сбежим? Поженимся прямо сейчас — назло всем? Ричард поворачивается к альфе и ластится к гладкому подбородку. Потеряв голову от феромонов он хнычет, матушка была бы в ярости. — Эти ызарги чести будут рвать и метать, — говорит Алва, улыбаясь тем самым хищным спокойствием. — А я всё равно подниму вас над всеми. Буду дарить вам драгоценности и сонеты… А когда разродитесь, подарю Жемчужный остров близ Марикяре. Ричард почти скулит. Альфа хочет его, помечает тяжёлым мускусным феромоном. Ричард дернулся, цепляясь за перила. Алва усмехнулся. Это неприлично, если они выйдут с балкона в таком состоянии… Ричарда заклеймят. — За что? — Горячо выдыхает Ричард, спиной ощущая, что его хотят, — Ненавижу. — Да? А я чувствую другое, — тихо сказал он. — Решайтесь. Вы станете второй персоной королевства, после нашего бледного гиацинта. Остальные будут склонять головы, и не важно, люди чести или лучшие. Его голос был мягок, почти ласков, и от этой мягкости Ричарду становилось труднее дышать. — Я поддержу Надор, укреплю ваш дом… и передам одному из наших будущих сыновей вашу фамилию… Слова текли мёдом в уши, обволакивали, лишали воли. Ричард даёт целовать себя в шею, рукам шарить по корсажу под девичьим колетом. От сладких обещаний все мысли вылетают вон. — Вы… Вы делите не убитого кабана. — Ха… — вырывается восхищённое, почти низкое, после глубокого вдоха. — Изволите шутить, бессонница всех моих будущих ночей… Слова висят в воздухе, будто сахарная паутина: сладко и опасно одновременно. Ричард чувствует, как сердце бьётся быстрее — не от прикосновений, а от обещаний, от того, что каждое слово Алвы весит больше золота. — Если возьмёте меня в супруги… пусть ни одна дверь, кроме моей, не манит вас своим светом, — сказал Ричард, туго сжимая чужой шейный платок в кулаке. — Не желаю слышать ни слова о синеглазых бледных детях, бегающих по Талигу. Рокэ улыбается восхищённо, чуть наклоняя голову. В его взгляде играет искра — смесь удивления и уважения. — Прекрасно, — тихо говорит он, будто сдерживая смех. — Наконец-то кто-то ставит условия с достоинством. Каждое слово, каждый вздох Ричарда казались ему музыкой, а эта улыбка — не просто ответ, а признание силы и характера омеги. Их губы почти сталкиваются и Ричарда манит переступить черту, но он сдерживает себя. Весь вечер и ночь его утомили, отгородили и пожрали глазами. — Осмельтесь выдернуть меня отсюда до храма — и, клянусь, уже завтра выйду в свет с вашим именем на запястье. Пересуды о вас приобретут оттенок неравного брака — будто старая кляча пожелала молодой травы. Из‑за этих слов Алва разразился раскатистым хохотом. — Я смею всё, — мягко ответил Рокэ, улыбка в голосе казалась чуть чуждой, — и прежде всего — смею взять то, что хочу. Он наклонился чуть ближе, уже не держа дистанцию. Ощутив свою власть, перед поцелуем Ричард прошептал: — Я оберу вас до нитки. Рокэ рассмеялся, искра в его взгляде стала злее. — Ну что ж, — сказал он мягко, — посмотрим, что крепче: ваша гордость или мои сундуки. А дальше Ричард растаял в своём первом поцелуе.