Нежеланная кровь

Ночь была обычной. Настолько обычной, что Мираи даже не надеялась на клиента щедрее обычного. Воздух в дешевой гостинице был густым, пах пеплом и влажными стенами. Она сидела на кровати, склонив голову и грея ладони у огарка свечи. Лицо у неё когда-то было привлекательным, но чёрствая жизнь потускнела его, как старую монету, которую слишком часто держали в ладонях. Она привыкла не ждать от мира ничего, кроме требования: отработай, улыбнись, исчезни. Дверь открылась без скрипа. Мираи подняла глаза и увидела его. Высокий мужчина в тёмной одежде, без опознавательных знаков. Он двигался так тихо, будто знал, где именно стоит наступить, чтобы пол не выдал ни единого звука. Тень от его фигуры падала прямая и острая, словно меч, готовый к удару. Взгляд — холодный, внимательный, неженский. Нет, не взгляд мужчины, который пришёл купить ласку. Взгляд человека, который привык наблюдать и решать. Он не смотрел на неё как на женщину. Смотрел как на предмет. Мираи почувствовала укол страха ещё до того, как он приблизился. Этот страх был нечестным, необоснованным — он не грозил ей, не говорил грубостей, не делал резких движений. Но её тело, наученное годами рядом с разными людьми, инстинктивно знало: перед ней не просто прохожий. Перед ней человек, для которого убийство — просто один из вариантов решения. — Цена, — его голос был низким, ровным, без интереса. Она назвала сумму. Он заплатил больше. Она прикусила губу, удивлённо, но не показала благодарности. Ощущение тревоги не уходило. Все происходило быстро и бесстрастно. Он не спрашивал имени, не оставил запаха тела, не произнёс ни слова лишнего. Даже не смотрел на неё по-настоящему. Волнение Мираи росло только от того, что любой другой мужчина так или иначе выдавал эмоции — желание, похоть, стыд, возбуждение. В нём ничего такого не было. Как будто она — просто точка на маршруте, которую нужно пройти. Когда он вышел, она осталась сидеть в полной тишине. Даже воздух будто стал плотнее. — Чтоб ты пропал в аду, — выдохнула она, уже понимая, что забудет его лицо к утру. Только вот мир решил, что забыть не получится. Прошло несколько недель. Тошнота по утрам. Слабость. Прикосновение к животу, в котором уже тихо формировалась жизнь, которую она не просила. Никакие молитвы, никакие горькие травы соседской знахарки не помогли. Попытки избавиться от плода заканчивались лишь тем, что её тело цеплялось за него упрямо, с яростью. Словно этот ребенок уже выбирал жить вопреки всему. Мираи ненавидела его. Ненавидела живот, который становился заметнее. Ненавидела взгляды мужчин, скользящие по ней с презрением. Ненавидела себя за слабость. Она пробовала остановить жизнь острым ножом — но рука дрогнула. Не из любви. Не из страха закона. Просто слишком много крови уже было на её руках. Она не могла добавить к ней свою. Когда ребёнок родился, Мираи плакала. Но слёзы не значили ни капли радости. Девочка закричала громко, требовательно, будто заявляя миру: я имею право быть. Мираи накрыла младенца взглядом, в котором не было ни тепла, ни принятия. — Заткнись, — устало прошептала она. — Я тебя не хотела. Имя девочке она выбрала простое и быстро. Аой. Не потому что оно имело значение. Потому что нельзя жить вовсе без имени. Аой росла без колыбельных, без ласки, без улыбок. Её первые шаги были не к матери, а от её удара. Она научилась ходить, чтобы лучше убегать. Научилась молчать, чтобы не провоцировать. Научилась терпеть боль — потому что другой жизни она не знала. Мираи злилась все сильнее. Ребёнок, который стал причиной падения цены на её ласки. Девочка, из-за которой каждый мужчина теперь выбирал другую. Каждый день Мираи видела в глазах других людей: она стала никем. А виновата была Аой. Поэтому женщине казалось справедливым отыгрываться на ней. Ударить за то, что слишком громко дышит. Толкнуть за то, что смотрит. Схватить за волосы, когда просто хотелось выместить злость. Аой не плакала. Слёзы только мешали видеть. Она научилась смотреть прямо в пол, будто в нём был скрыт ответ, как выжить. Она слышала, как соседи шепчутся: — Мираи с катушек слетела. — Девчонка ей не нужна. — Лучше бы та ночь её обошла… Иногда Мираи ловила эти разговоры и только крепче сжимала кулаки. Её жизнь была сломана задолго до рождения ребёнка. Но ребёнок стал удобной причиной для каждого крика. — Ты мне всё испортила! — орала она, схватив Аой за плечо. — Из-за тебя я ничто! Аой просто молчала. Потому что знала: слова не защищают. Когда девочке исполнилось шесть лет, Мираи решила, что хватит. Нечего ей есть, нечем платить за жильё, никто не покупает её услуги. Девчонка должна кормить себя сама. Или хотя бы перестать быть грузом. Мираи привела её в шумный квартал, где красный свет зазывал мужиков, а девушки прятали усталость за улыбками. Хозяин притона смерил Аой долгим, недоверчивым взглядом. — Худая. Вид с ней так себе. Чего я с ней делать буду? Подавай надежды — ноль. — Она вырастет. Научится. Главное — послушная. И глаза у неё хорошие, — огрызнулась Мираи. — Две монеты, — протянул он. — Мало! — её голос сорвался в истерический визг. — Одна монета, — прозвучало за их спинами. Мираи обернулась. В нескольких шагах стоял мужчина в плаще. Его одежда была потерта, но чиста. На поясе — ножи, на лице — легкие следы боевого прошлого. Он смотрел не на Мираи. Только на девочку. — Чего ты хочешь? — зло спросила женщина. — Потенциал, — ровно ответил он. — Здесь ей его похоронят. Мне будет дешевле купить её сейчас. Звук монеты, упавшей на стол, был громким. Звенящий, как издевка. Мираи замолчала. Внутри кипела ярость, унижение, но она вдруг осознала, что впервые за много лет её решение уже ничего не решает. Мужчина смотрел спокойно и твёрдо. Он не торговался. Он просто предложил свой приговор. — Забирай, — процедила Мираи, будто выплёвывая собственную слабость. Аой стояла неподвижно. Её маленькие пальцы дрожали, но она не позволяла им заметно трястись. Никто и никогда не учил её принимать решения. Её жизнь всегда решали другие. И сейчас тоже. Мираи наклонилась, схватила девочку за подбородок и тихо, почти ласково, прошептала: — Молись, чтобы я тебя больше не встретила. Наёмник взял Аой за руку и повёл прочь. Девочка на мгновение обернулась. В дверях стояла мать. В её глазах полыхала злоба, смешанная с чем-то похожим на облегчение. Впервые в сознании Аой вспыхнуло чувство, которое она не могла назвать. Лёгкий, как порыв ветра, и странный, как новый вкус. Свобода. Она не знала, куда её ведут и зачем. Мир за пределами улицы был чужим и пугающим. Но шаг за шагом, под холодной рукой наёмника, она понимала простую вещь: куда бы он её ни вёл, там будет нет этой женщины, которая каждый день доказывала, что она — лишняя. И впервые в жизни Аой позволила себе подумать, что, возможно, она всё же имеет право жить.