Люблю

Дождь за окном шёл уже несколько часов подряд — ровный, уверенный, будто кто-то наверху решил вымыть весь город до блеска. Стёкла были покрыты тонкими струйками воды, и свет от фонарей снаружи дробился, превращаясь в золотые блики на стенах. В квартире было тихо. Только мягкий треск воды в чайнике и звук телевизора, который Ландо включил, но, как обычно, не смотрел. Оскар закончил ужинать первым — он всегда ел быстро, аккуратно, молча. Норрис же застрял за столом подольше: сначала болтал, потом лениво ковырял вилкой еду, пока австралиец не закатил глаза и не забрал у него тарелку, чтобы поставить в раковину. Теперь британец лежал на диване, закутанный в огромный плед, торчал из него только нос и растрёпанные волосы. Он был в старой серой толстовке Оскара, которая на нём сидела свободно, с длинными рукавами, почти до кончиков пальцев. На журнальном столике остывал чай с мёдом — Ландо обещал допить, но так и не сделал. — Оск… — протянул он сонным голосом. — Мм? — Пиастри обернулся с кухни, где мыл кружки. — Ты меня любишь? — прозвучало так просто, что Оскар даже не удивился. Ландо задает этот вопрос каждый день по несколько раз. Как будто маленький ребенок спрашивает маму, ей богу. — Люблю, — ответил он спокойно. — Сильно? — Сильно, — с таким же тоном, без колебаний. Норрис медленно высунулся из-под пледа, посмотрел на него серьёзно — слишком серьёзно для человека в его возрасте, в его толстовке и с растрёпанными волосами. — А за что? — и голос был почти тихий. Австралиец вытер руки полотенцем, бросил его на столешницу и обернулся. Ландо сидел посреди дивана, ссутулившись, обняв плед так, будто это его единственная защита. — Ты каждый раз спрашиваешь, — сказал Оскар, подходя ближе. — Хочу знать, — упрямо ответил британец, не сводя глаз. Пиастри сел рядом, и Ландо тут же подвинулся ближе, прижался плечом к его боку, обнял за талию, будто боялся, что тот снова встанет. — Я люблю тебя… — начал Оскар после долгой паузы. Голос у него был ровный, но какой-то мягкий, почти домашний. — Потому что с тобой никогда не бывает наполовину. Если тебе весело — ты смеёшься так, что слышит вся улица. Если тебе больно — ты не скрываешь это за маской. Ты живёшь по-настоящему, Ландо. И я это обожаю. Ландо замер. Даже дышал тише. — Я люблю твои глупые шутки, твой смех, твои споры со всеми подряд, — продолжал Оскар, — то, что ты можешь бесить меня до чёртиков, а потом сделать что-то настолько милое, что я забываю, о чём злился. Он говорил спокойно, но с каждой фразой в голосе появлялось тепло, которого Норрис не ожидал. — Я люблю, что ты носишь мои вещи, даже когда у тебя есть свои. И чтоб ты знал они чертовски сильно тебе идут. Я люблю твои миллионы идей за минуту, твою энергию, то, что ты умеешь смеяться над собой… и то, что ты всё время спрашиваешь меня про это. Потому что тебе важно знать. Ландо отвёл взгляд, прижимаясь ближе. Он слушал так, как будто боялся пропустить хоть слово. — И знаешь… — Оскар замолчал на секунду, словно собираясь с мыслями. — Я люблю тебя, потому что с тобой я просто… я. Не гонщик, не чей-то партнёр по команде. С тобой я могу быть собой. Ты — мой дом, Ландо. Ландо тихо выдохнул, крепче обнимая его за талию. — Ты правда так думаешь? — голос у него был едва слышный. — Я так живу, — ответил австралиец, не колеблясь. — Каждый день. Они сидели так ещё долго. Норрис прятал лицо в его плече, будто боялся, что тот перестанет говорить, а Оскар молча гладил его по волосам, слушая дождь за окном. — Скажешь ещё раз? — тихо попросил Ландо, наконец поднимая голову. Оскар усмехнулся, поцеловал его в макушку и шепнул прямо в волосы: — Я люблю тебя, Ландо Норрис. Больше, чем смогу объяснить словами. Ландо улыбнулся, пряча лицо обратно. Улыбка была такая довольная, счастливая, почти детская, что Оскар понял: всё, что он сказал, Ландо услышал. И запомнил.