Смерть всё меняет.

Скупой луч предрассветного солнца, словно вор, проскользнув сквозь плотные, бархатные шторы цвета старого вина, робко коснулся кабинета Джона, расцвечивая его приглушенными, пастельными тонами застывшего рассвета. В этом полумраке, сотканном из плотных теней и молчаливого ожидания, Джон казался призрачной фигурой, застывшей в неподвижности перед безмолвным экраном. Лицо, обычно отмеченное печатью волевой решимости и неукротимой энергии, сейчас несло на себе отпечаток усталости и разочарования, словно долгая, изнурительная битва оставила на нем свои шрамы. Экран монитора, словно гипнотический глаз древнего божества, мерцал в густой темноте, источая призрачный свет, единственное живое пятно в этой уединенной обители. Информация, присланная Саймоном, обжигала своей лаконичностью, оставляя горькое послевкусие недосказанности и подозрительной гладкости. Лололошка… Это имя, словно эхо из далекого, почти забытого сна, рождало в душе Джона смутное, навязчивое беспокойство, тревожа старые раны и будоража сомнения. А было ли это имя настоящим именем Дейвисона? Кто скрывается за этим вычурным псевдонимом(?), за этой тщательно выстроенной ширмой? Просто телохранитель, послушный инструмент в чужих руках, безликая пешка, брошенная на шахматную доску чужой игры? Или искусно сотканная иллюзия, призванная очаровать, усыпить бдительность, обмануть и в конечном итоге безжалостно уничтожить? Этот вопрос, словно отравленное жало, повис в пропитанном тревогой воздухе кабинета, словно дамоклов меч, готовый обрушиться на его измученную, истерзанную душу. Джон нервно барабанил пальцами по лакированной столешнице, отполированной до блеска бесчисленными годами. Сомнения, словно ядовитый плющ, медленно, но верно оплетали его сознание, проникая в каждую клетку, отравляя даже самые светлые уголки души. Всю ночь он ворочался в постели, преследуемый призрачными тенями обрывков мыслей и смутными предчувствиями, словно зловещими воронами, кружащими над головой. Не было ни единого неопровержимого доказательства, ни малейшего намека на реальность его опасений, лишь настойчивый, тихий голос интуиции, шепчущий об обмане, как змея, искушающая своим смертельным ядом. Но мог ли он доверять этим зыбким чувствам, подобным призрачному отражению в мутной воде, когда разум требовал фактов? Резкий, словно выстрел, стук в дверь заставил его вздрогнуть, словно от прикосновения ледяной руки. -Войдите!-бросил он, безуспешно пытаясь придать голосу твердость, спрятать за маской уверенности зыбкое болото страха, расползающееся в груди. В комнату вошел Лололошка. Движения его были грациозны и бесшумны, словно он не шел, а скользил по призрачному лунному свету, просочившемуся сквозь щели в плотных шторах. Вчерашняя бледность, казалось, отступила, но в глубине его глаз все еще мерцало отблесками изможденности, словно он вынес на себе бремя чужих кошмаров. В руках он держал чашку, наполненную горячим дымящимся кофе,видно,что сам приготовил,старался, и по спине Джона пробежала волна обжигающего, липкого ужаса. Этот жест -проявление заботы или изощренная пытка?-казался одновременно искренним и зловещим, как улыбка змеи перед смертельным броском. -Доброе утро, мистер Харрис. Надеюсь, вам хорошо спалось?-произнес Лололошка с легкой, едва заметной улыбкой, поставив чашку на край стола,так близко, что Джон чувствовал жар от ее стенок. Он знал, что Джон любит кофе по утрам. Знал! Но сейчас этот некогда желанный аромат казался подозрительным, почти удушающим, словно в нем растворили горсть забытых грехов.- Я решил приготовить вам кофе. Думаю, он вам понравится. -Доброе утро, Лололошка. Благодарю, но не стоит.-ответил Джон, отчаянно пытаясь скрыть дрожь, предательски прокравшуюся в его голос. Он не мог доверять ему. Не мог, даже на миг, позволить себе расслабиться и ослабить бдительность, ведь тогда, он знал, что пропал. Лололошка не стал настаивать, но в глазах его скользнула неуловимая тень разочарования, словно на мгновение приоткрывшая завесу, скрывающую его истинные намерения. -Чем планируете заняться сегодня, мистер Харрис?-спросил он, и в этом вопросе Джону почудился отголосок предопределенности. Задумчивость окутала Джона, словно густой туман. Чем он хотел заняться на самом деле?Разоблачить Лололошку, сорвать маску с этого таинственного незнакомца. Разгадать загадку, что он так тщательно скрывал в глубинах своей души. Выяснить, какие мотивы движут им, чего он жаждет в этом мире. Зерно подозрения, посеянное в его сердце, проросло и теперь сплеталось с навязчивым желанием узнать правду. -Как вы смотрите на небольшую прогулку?-произнес Джон, стараясь вложить в свой голос непринужденность, словно это было всего лишь спонтанное предложение. Он выдавил из себя некое подобие улыбки, надеясь, что она выглядит достаточно дружелюбно, чтобы не вызвать подозрений. -Хорошая мысль Джон ощутил, как ледяной комок напряжения, сковывавший воздух в комнате, немного отступил. В груди затеплилась слабая надежда: возможно, он не так уж и далек от своей цели. Он проследил за взглядом Лололошки, скользнувшии по фотографии, стоявшей на краю стола, возле самого компьютера. Среди немногочисленных снимков, которые он хранил, этот был особенным-единственным, на котором была Саша. Внезапно, словно ледяной порыв ветра, пронзил его душу вихрь тоски. Резкая, почти физическая боль сжала сердце от осознания того, как мало у них было совместных фотографий, как мало осталось запечатленных моментов. Каждый кадр теперь казался бесценным сокровищем, каждая улыбка Саши, каждый ее взгляд-драгоценным осколком прошлого, который он бережно хранил в глубине памяти. Он жалел о каждой упущенной возможности, о каждом дне, когда они могли бы запечатлеть их связь, их любовь, но так и не сделали этого. Горькое сожаление расползалось по венам, отравляя воспоминания. -Кто это?-голос Лололошки, прозвучавший неожиданно, словно треснувшее стекло, вырвал Джона из густого тумана воспоминаний. В его тоне звучало искреннее любопытство, приправленное легкой неловкостью. Джон почувствовал, как внутри что-то болезненно надломилось. Это была первая тайна, которую он собирался приоткрыть своему новому знакомому. Он глубоко вдохнул, собираясь с силами, словно перед прыжком в ледяную воду. -Моя старшая сестра-Джон старался сохранить ровный тон, хотя каждое слово царапало горло. Повторять это вновь и вновь было мучительно, словно вновь переживать трагедию. -Она… милая. Вы живёте вместе?-Лололошка продолжал, его взгляд осторожно скользил по комнате, словно в поисках подтверждения своим словам, словно надеясь развеять гнетущую атмосферу. -Я немного огляделся, пока вы спали, надеюсь, вы не против, и не встретил никого, кроме обслуживающего персонала. Джон почувствовал, как напряжение тугой пружиной сдавливает грудь. Он понимал, что Лололошка пытается быть деликатным, но правда была слишком острой, чтобы ее затушевать. -Она мертва.- В этот раз его голос был абсолютно ровным, лишенным каких-либо эмоций, словно он зачитывал сухой, бездушный приговор. Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные, как надгробная плита. Внутри Джона бушевала безжалостная буря. Он вновь и вновь переживал в памяти, как отчаянно стремился вытащить себя и Сашу из цепких лап нищеты, как день и ночь грыз гранит науки, как налаживал полезные связи, как жертвовал всем ради этой цели. И в итоге, именно из-за его стремлений, из-за его непомерных амбиций, она погибла. Убийцу так и не нашли. Эта мысль была самым острым шипом, вонзившимся в его сердце, самым болезненным уколом совести. Он чувствовал себя виноватым, ответственным за ее смерть, и это чувство вины разъедало его изнутри, словно кислота, не оставляя ни единого шанса на покой. -Мне очень жаль.-Лололошка прозвучал тихо, с оттенком вины и искреннего сочувствия. Джон почувствовал, как все его тело мгновенно напряглось. Чужая жалость была ему отвратительна. Она казалась пустой, бессмысленной, как летний дождь, не способный утолить жажду. Он жаждал действий, а не дешевого сочувствия. -Ничего.-ответил Джон, его голос был сухим и безжизненным, как осенняя листва, опавшая на землю. В комнате повисло густое, давящее молчание. Джон почувствовал, как тишина начинает его душить, как бездна скорби пытается поглотить его целиком. Он не мог позволить себе утонуть в этом океане отчаяния. Саша бы не хотела этого. Она всегда была воплощением жизни, света, смеха и неутолимой жажды приключений. Она бы ни за что не позволила, чтобы он, ее любимый младший брат, которого она так старательно оберегала,превратился в бесплотную тень, вечно преследуемую призраками прошлого. -Прогулка.- словно рассекая тишину, прозвучал голос Джона, в котором слышался вызов, брошенный не то судьбе, не то собственной печали. -Но сперва-завтрак. Не пристало бродить по свету с пустым желудком, да и, полагаю, вам тоже не помешает подкрепиться. Как опытный стратег, маскирующий слабые фланги, он искусно увел разговор в иное русло, подальше от тягостных дум. Хватит предаваться скорби. Саша бы не хотела видеть его вечно погруженным в траур. До столовой они шли молча, но тишина между ними не была пустой. Она звенела от невысказанных мыслей, от теней недавней утраты. Лололошка, казалось, ступал по тонкому льду, боясь обронить неосторожное слово, которое могло бы вновь разбередить рану в сердце Джона. И Джон ценил эту деликатность. Он чувствовал, как Лололошка пытается прощупать почву, найти мостик к пониманию, но между ними все еще зияла пропасть, вырытая горем. Завтрак растворился в призрачной дымке сдержанности, словно подводный риф, окутанный зыбким туманом недомолвок. Никто из них не смел нарушить хрупкий полог безмолвия, нависший над столом. Время текло густой патокой, неспешно и властно, позволяя смаковать каждую секунду этого хрупкого островка тишины, затерянного посреди бушующего океана невысказанных чувств. Джон одним глотком осушил чашку кофе-не ту непонятную и подозрительную жижу от Лололошки, а настоящий, крепкий, обжигающий, горький эликсир пробуждения, приготовленный с безупречной точностью. Этот обжигающий вкус горькой правды помогал ему встретить новый день, каким бы тернистым и мрачным он ни был, даря силы противостоять любым испытаниям, в отличие от той непонятной бурды. В обычной жизни Джон с легкостью предавался уединению заднего двора, находя утешение в одиноких прогулках среди увядающих роз и шепчущих листьев, словно призрак, скользящий по осеннему саду. Он, человек, привыкший полагаться лишь на собственную стальную волю, мастер возведения неприступных крепостей независимости вокруг своего сердца. Но на этот раз что-то дало трещину в его броне. В душе пробудилась странная, почти болезненная потребность, необъяснимое желание разделить этот день с кем-то. Не ради бесед, не ради долгожданной поддержки, а ради простого, молчаливого присутствия другого человека рядом. Присутствие, пусть даже такого незнакомого и чуждого, как Лололошка, приглушало щемящее, всепоглощающее чувство одиночества, подобно злокачественной опухоли разрастающегося в этом огромном и равнодушном мире. Это было почти неосознанное стремление, словно слабый луч света, робко пробивающийся сквозь толщу непроглядной тьмы, потребность настолько глубоко укоренившаяся в его существе, что он сам не мог до конца осознать и выразить ее словами, словно пойманная бабочка, бьющаяся о стекло в попытке вырваться на свободу. Прохладный утренний воздух, настоянный на хрустальной росе и едва ощутимом дуновении цветущих кустов, ласково касался лица Джона, словно шелковистое прикосновение. Он замер у фонтана, чье мелодичное журчание, словно хрустальные переливы арфы, сплеталось с застенчивым шепотом листвы, рождая умиротворяющую симфонию. В этот миг, казалось, все тягостные думы, все колючие подозрения, что терзали его душу, отступили в тень, уступив место чистому, кристальному наслаждению ускользающим моментом. Джон позволил себе раствориться в этой идиллической картине, утонуть в ее магии, забыв на хрупкое мгновение о существовании Ло, о той неотступной тени беспокойства, что незримо преследовала его, словно злой рок. Он отчаянно цеплялся за это мгновение покоя, зная, что оно не может длиться вечно, что рано или поздно тьма сомнений вновь настигнет его. Но даже в этом оазисе умиротворения, в самой сердцевине его мыслей, неустанно вращались невидимые жернова сомнений. Лололошка… Этот человек окутывал его какой-то необъяснимой заботой, словно сотканной из солнечных лучей и шепота ветра. Его поступки, выходящие за границы дозволенного, пересекали ту невидимую черту, которую Джон привык считать неприкосновенной, словно границу между сном и явью. Сначала он помог Джону выбраться из машины, и прикосновение его рук, сильных и уверенных, было пронизано непривычной мягкостью, подобной шелку. Затем, к полному изумлению Джона, Лололошка, словно искусный алхимик, собственноручно приготовил ему кофе. Не просто принес, как делал бы Саймон или ,например, Молли , а именно приготовил, с каким-то особенным, почти интимным вниманием к каждому нюансу,чтобы кофе получился настолько идеальным, насколько это было возможно. Джон пьет только кофе, которое столько же идеально, что и он сам. -"А дальше что? Будет сказки на ночь рассказывать?" -Эта мысль, абсурдная, как сон сумасшедшего, и в то же время тревожная, словно предчувствие бури, вызывала в нем легкое раздражение, подобное укусу комара, смешанное с непонятным чувством уязвимости, словно он стоял обнаженным перед зеркалом. То, что предстало перед Джоном, зияло пропастью между его ожиданиями и суровой реальностью привычного мира. Он не был готов к этому, не обучен противостоять подобному. В царстве долга и вечной опасности, где обитал Джон, проявления искренности казались не просто неуместными – они вызывали глухое подозрение, как фальшивая нота в строгой симфонии. Однако, где-то в самой глубине души, в закоулках, давно не освещенных теплом, что-то встрепенулось в ответ на эту непринужденную, обезоруживающую доброту. Это ощущение напоминало робкий, едва заметный росток, пробивающийся сквозь толщу бездушного асфальта:хрупкий и неожиданный, он, тем не менее, нес в себе непостижимую, животворящую силу, обещание новой весны в сердце, давно привыкшем к вечной зиме. Джон обернулся стремительно, будто повинуясь невидимому порыву, его каблуки резко стукнули по мостовой. Взгляд встретился с удивленным взором Лололошки. В глубине его глаз, обычно скрытных и полных сосредоточенности, теперь задорно искрились чертенята. Это был вызов, неожиданное приглашение, дерзкая попытка вырваться из кокона собственных терзаний и сомнений. -Лололошка, станцуем? – слова сорвались с губ Джона легко и небрежно, словно брошенный камешек, пускающий волну по глади пруда. В голосе звучала игривая дерзость, намек на озорство. Джон жаждал увидеть, как на это отреагирует Лололошка, хотел почувствовать границы этой странной, почти необъяснимой заботы, которой он был окружен. Он хотел наполнить этот момент, этот звенящий утренний воздух, шепот играющего фонтана, чем-то большим, чем просто эхом его собственных внутренних битв. Он хотел танца. Танца, как способа побега, как способа прикоснуться к чему-то живому и настоящему, как возможности забыть о грузе, давящем на плечи. Словно прочитав его мысли, или, быть может, уловив едва заметную перемену в густеющем воздухе, Лололошка одарил его улыбкой. Не просто улыбкой-самым искренним, самым лучистым проявлением тепла, что только может родиться в человеческом сердце. Она вспыхнула, словно солнечный луч, прорвавшийся сквозь пелену утреннего тумана, окрашивая мир вокруг в мягкие, золотистые тона. Один шаг-и Лололошка уже стоял напротив Джона, и в этот миг все прочие звуки и краски словно померкли, оставив их двоих в центре этого сонного, утреннего волшебства. Протянутая рука -жест простой и такой неожиданный. Джон, повинуясь какому-то внутреннему порыву, вложил свою ладонь в его. Прикосновение обожгло мимолетным электрическим разрядом, но в то же время ощущалось чем-то до боли знакомым, естественным. Легкая, почти робкая улыбка пробилась сквозь броню внутренних сомнений, как первый весенний цветок, пробиваетсч сквозь мерзлую землю. Они слились в танце, где каждый шаг, каждое движение дышали чем-то большим, чем просто музыкальный ритм. Джон ощущал, как сердце отбивает чечетку в унисон с мелодией, сотканной из сплетения их тел. Лололошка вел его сквозь этот вихрь ощущений уверенно, но с такой грациозной легкостью, словно они парили над землей. Джон, завороженный, не мог не изумляться этой дивной гармонии. Он тонул в океане новых, незнакомых чувств, где радость опьяняла своей беззаботностью, страх обжигал ледяным прикосновением, нежность укутывала мягким пледом, а легкая тревога шептала о неизведанном, манящем горизонте. Этот танец был откровением, исповедью без слов, историей, написанной движениями и взглядами. -"как же это странно" – пронеслось в его сознании, когда он вновь встретился взглядом с Лололошкой. В глазах последнего плескалось неподдельное участие, тепло, словно отголоски далекого летнего солнца. -"Почему же рядом с ним так необъяснимо спокойно? Отчего его забота рождает во мне не только благодарность, но и смутное, щемящее предчувствие?" Мысли клубились, словно легкий утренний туман, но он не спешил их развеивать. Хотелось упиваться этим мгновением, этой едва уловимой легкостью, той безграничной свободой, которую даровал каждый поворот в танце. Вокруг них царствовала вечная гармония природы: нежные трели птиц сплетались с тихим шепотом ветра, разносящим по саду неведомые тайны. Фонтан, словно очарованный зритель, аккомпанировал их вальсу, рождая звонкий каскад хрустальных брызг. Джон ощущал, как тело постепенно освобождается от оков напряжения, сковывавшего его столь долгое время. На смену привычной скованности приходило неизведанное, манящее чувство, ускользающее от понимания. Он позволил себе на миг забыть о тягостных обязательствах, об отравляющем душу страхе, о суровой реальности, что ждала за стенами этого волшебного утреннего вальса. Позволил себе просто быть. Казалось, Лололошка тоже был соткан из самого момента. Улыбка, расцветавшая на его губах, казалась нерушимой, а глаза искрились неподдельным восторгом. Он двигался с грацией, достойной кисти великого художника, движения его были настолько плавными и уверенными, что Джон не мог отвести взгляда. В каждом его шаге, в каждом жесте ощущалась какая-то завораживающая магия, притягивающая Джона словно мотылька к пламени, заставляя забыть о суровой реальности мира, полного опасностей и бесконечного недоверия. В этот ускользающий миг они существовали вне времени и пространства, всего лишь двое, объединенных красотой танца, два силуэта, слившихся в гармонии утреннего света. В душе Джона закрался страх, что этот нежный, хрупкий момент вот-вот развеется, словно дымка, унося с собой ощущение легкости, дарованную возможность быть собой, без напускной бравады и защитных масок, годами скрывавших истинное "я". -"Я не могу себе этого позволить"-отчаянно пульсировала мысль в голове, но тело, словно повинуясь неведомой силе, продолжало двигаться в такт музыке. Душа, томившаяся в клетке долга и страха, вдруг почувствовала вкус свободы и рвалась на волю, подобно птице, выпущенной из заточения. Джон всем сердцем желал, чтобы этот танец длился вечно, чтобы утренний вальс никогда не заканчивался, чтобы они могли навсегда забыть о мире, полном горечи и забот, который ожидал их за стенами этого волшебного сада. Словно прочитав его тайные мысли, Лололошка, чуть склонив голову, притянул Джона ближе, и прохладные пальцы переплелись в крепком рукопожатии. Харрис ощутил волну тепла, нежной лаской разливающуюся по всему телу, словно все сомнения и терзавшие душу страхи растворились в этом простом, но таком значимом единении. Смотря в глубокие, бездонные глаза Лололошки, Джон увидел в них не только искреннюю заботу, но и глубокое понимание, словно Лололошка видел его насквозь, знал все его тайны и переживания. Это было подобно глотку свежего, морозного воздуха после долгого пребывания в душном, замкнутом пространстве, словно пробуждение от кошмарного сна, длившегося целую вечность. С каждым новым шагом, с каждым движением в танце уверенность Джона росла, словно цветок, распускающийся под лучами солнца. Он чувствовал, как его тело, словно послушный инструмент, начинает подстраиваться под ритм Лололошки. Он не просто следовал за ним, он ощущал его, понимал без слов, как будто они стали единым целым, двумя половинками одной души. В этот блаженный момент все вокруг перестало существовать: шум города, назойливые тревоги, давящие обязательства-все это потеряло всякое значение, превратившись в бессмысленный шум на заднем плане. Остался лишь этот утренний вальс, сотканный из нежности и надежды, который, казалось, был создан только для них двоих. Джон, с замиранием сердца, позволял себе насладиться каждым мгновением. Он не мог даже вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким свободным, таким умиротворенным, таким живым. В глубине его души, в самом темном углу, начала разгораться искра, которую он давно и, как ему казалось, навсегда, погасил, прятал свои истинные эмоции за высокими стенами, возведенными из недоверия и разочарования. Но сейчас, в этом дивном танце, он начал осознавать, что эти стены можно разрушить, что можно позволить себе быть уязвимым, что можно открыть свое сердце навстречу новому, неизведанному чувству. Движения Лололошки замедлились, подобно лепесткам, кружащимся в тихом водовороте, а объятия ослабли, словно крылья уставшей бабочки. Джон ощутил, как ускользает этот дивный миг, словно сквозь пальцы просыпается драгоценный песок времени. Чувство полета, невесомости растворялось, уступая место реальности-грубой ткани обыденности, которая неумолимо вторгалась в его мир, словно холодный ветер в открытое окно. Лололошка отступил на шаг, разрывая нить, что связывала их. Их руки, сплетенные мгновение назад в крепком рукопожатии, теперь расходились, словно две реки, теряющие друг друга в бескрайнем море.Тишина наполнилась гулом, давящей тяжестью, подчеркивая хрупкость ускользнувшего момента, словно разбитый хрустальный бокал. Внутри поднялась волна протеста. Он жаждал, чтобы Лололошка вновь притянул его к себе, чтобы танец продолжился. Джону понравилось танцевать с Лололошкой.

***

Рассвет едва касался верхушек деревьев за окнами, словно робкий художник, окрашивая холст неба в нежнейшие оттенки розового и золотого. Лололошка распахнул глаза, чувствуя, как тишина особняка обволакивает его, словно плотный кокон. Она была почти осязаемой, пропитанной запахом состаренного дерева и смутным, едва уловимым запахом тревоги, витавшим в воздухе, словно призрак. Вчерашний день пронесся вихрем огней и разговоров, оставив в памяти лишь размытые очертания роскоши и ледяной отстраненности Джона Дейви Харриса. Сегодня, пока хозяин дома еще покоился в царстве сновидений, Лололошка ощущал острое, почти физическое желание исследовать это место, словно познать его душу, раскрыть его потаенные тайны. Сердце его билось учащенно, не столько от страха, сколько от волнующего предвкушения. За каждым углом может скрываться объектив камеры, что каждый его шаг, каждый взгляд наверняка фиксируется невидимыми, всевидящими глазами. Джон не питал к нему безграничного доверия, и это было ожидаемо, даже закономерно. Эта мысль, однако, не вызывала у него горечи или разочарования, а лишь подстегивала его решимость, разжигала огонь в крови. Он был здесь не просто гостем, а игроком в сложной, многоходовой партии, где каждый ход должен быть просчитан с математической точностью. Тихо, почти бесшумно, словно призрак скользящий в ночи, Лололошка приоткрыл дверь своей комнаты. Коридор встретил его бархатной темнотой и густой, звенящей тишиной, которая могла бы свести с ума и более крепкого духом человека. Но для Лололошки она была не угрозой, а лишь манящим приглашением к исследованию, загадкой, требующей решения. Он двигался плавно, его шаги были почти неслышны на мягких, дорогих коврах, поглощавших звук. Каждый поворот, каждая приоткрытая дверь открывали перед ним новый, неизведанный мир. Он заглядывал в просторную гостиную, где тяжелые, бархатные портьеры скрывали окна от посторонних глаз, создавая атмосферу таинственности и уединения,в библиотеки, где ряды старинных книг, покрытых пылью веков, казались молчаливыми свидетелями ушедших эпох,в спальни, где показная роскошь соседствовала с какой-то холодной, пугающей пустотой. Словно опытный детектив, он изучал каждый доступный ему уголок, впитывая атмосферу этого места, пытаясь уловить ускользающие детали, понять характер его хозяина, раскрыть его личность через окружающие его предметы. Если Джон спросит, он скажет правду-что просто решил осмотреться, воспользоваться свободным временем, чтобы немного развлечься. И это не будет ложью в прямом смысле этого слова. Ведь в каждом движении, в каждом взгляде он искал ответы на свои вопросы. Время текло неумолимо, словно песок сквозь пальцы. Ровно 7:30 утра. Через полчаса, ровно в восемь часов, Джон Харрис проснется. Лололошка знал это с абсолютной уверенностью, словно прочитал это в каком-то древнем пророчестве. Он помнил слова Джона из одного старого интервью, где тот с гордостью называл себя настоящим кофеманом, преданным поклонником этого божественного напитка. Каждое утро, без единого исключения, Джон начинал с идеальной чашки кофе- ритуала, которому он следовал неукоснительно. И сегодня Лололошка решил приготовить ее сам. Но не просто так, не из альтруистических побуждений. В его глазах, обычно спокойных и безмятежных, мелькнул холодный, зловещий блеск, когда он подумал о "секретном ингредиенте", который собирался добавить в напиток. Медленно действующий яд. Он будет добавлять его по капле, незаметно, день за днем, с каждой новой чашкой, которую принесет Джону. Медленная, мучительная смерть, которая не оставит на его руках ни единого следа, ни единого подозрения. Это было изящно, жестоко и, что самое главное, эффективно-идеальный план, продуманный до мельчайших деталей. Ровно в восемь часов утра, с чашкой, источающей густой, манящий аромат свежесваренного кофе, Лололошка постучал в дверь спальни Джона. Тишина. Он постучал снова, настойчивее, но не грубо. Ответа не последовало. Осторожно толкнув дверь, он заглянул внутрь. Комната была пуста. Джон встал раньше, чем обычно. Вероятно, он уже в своем кабинете, занят какими-то важными делами. Сжимая в руке чашку, в которой таилась смертельная смесь, Лололошка направился к кабинету. Сердце его билось ровно, дыхание было спокойным и размеренным. Он был готов к встрече, готов действовать. -Войдите!- раздался изнутри властный, повелительный голос Джона. Лололошка послушно вошел, его улыбка была безупречной, словно дорогая маска, а взгляд – спокойным и невозмутимым. Он поставил чашку на край массивного, дубового стола, где уже лежали какие-то бумаги, важные документы. -Доброе утро, мистер Харрис. Надеюсь, вам хорошо спалось?– произнес он, его голос звучал мягко и заботливо, словно шелест листьев на ветру. -Я решил приготовить вам кофе. Думаю, он вам понравится. -"Ну же, Джон Дейви Харрис, выпей. Я же так старался ради тебя." – мысленно добавил он, чувствуя, как внутри него нарастает напряжение. Но Джон, казалось, почувствовал что-то неладное, какое-то едва уловимое изменение в поведении Лололошки. В его глазах мелькнула тень подозрения, когда он взглянул на Лололошку, на его слишком уж настойчивую заботу, которая появилась так резко и неожиданно. Слишком резко он начал так "ухаживать" за ним, проявлять такую трогательную внимательность. Теперь Харрис навряд ли примет какую-либо еду или напиток, приготовленный Лололошкой, каким бы аппетитным он ни казался. Вариант с отравлением, казалось, был безнадежно упущен, провалился с треском. В воздухе повисло напряжение, словно перед грозой, предвещая новую, еще более сложную и опасную игру, где ставки были очень высоки. Взгляд Лололошки проскользил по лакированной глади массивного стола и замер, словно пригвожденный к месту. Прямо перед компьютером, в простой рамке из слоновой кости, стояла фотография, словно осколок прошлого, выброшенный на берег настоящего. Девушка… Он узнал ее мгновенно, как узнают отражение собственной души. Два года назад. Она была его целью, тогда еще безликой фигурой в списке. В тот миг, когда его глаза встретились с этим изображением, мир вокруг Лололошки обрушился, словно карточный домик. Сердце забилось в бешеном ритме, не от привычного адреналина охотника, а от тягучей, зловещей тоски. Это было похоже на пробуждение от ледяного анабиоза. Тогда, два года назад, он пренебрег информацией о ней. Зачем? Жертва казалась легкой, уязвимой, словно бабочка, случайно залетевшая в сети. Помнил, как подкрался к ней в сыром переулке, словно тень, не оставившую следа. Вспоминал с той отстраненной, профессиональной точностью, с которой хирург помнит детали операции, а мясник-разруб туши. Но сейчас, глядя на эту улыбку, на искру жизни, танцующую в глазах, которые даже сквозь время излучали тепло и нежность, Лололошка ощутил пронзительный укол вины, подобный удару ледяного клинка. Снова Джон стал мишенью, не человеком, а пунктом в плане. Лололошка привык стирать жизни, обрывать нити судеб, словно злой рок, сплетающий трагедии. Он привык, что его работа – это лишать кого-то дома, семьи, будущего, где их ждут. Ждут, чтобы рассказать, как прошел день, разделить радость и горе. И вдруг, словно из ниоткуда, появлялся он, Лололошка, палач ,обрубающий их шансы на счастье ради звонкой монеты. Отвратительно. Эта мерзкая мысль, как ядовитый плющ, обвила его мозг. Среди его целей были не только невинные души, не заслужившие такого конца, но и воротилы, готовые перегрызть друг другу глотки за власть и деньги. Джона он причислял к последним. Просто еще один в списке, еще одна черта в кровавой статистике. Но сейчас, глядя на эту фотографию, на девушку, которую Джон назвал сестрой, Лололошка вдруг узрел иное. В мертвенно-уставших глазах Джона не было злобы или страха, привычных спутников его жертв. Была лишь бездонная, всепоглощающая тоска. Тоска по кому-то, кого он потерял. И теперь Лололошка осознал, кого именно. Это была она. Его сестра. Холодный пот, словно роса, выступил на лбу. Тело забилось в трепете, как лист на ветру, хотя в комнате было тепло. Мысли носились в голове, как стая испуганных птиц. -"Я… я убил ее? Я отнял у него сестру? Я сделал его тем, кто он есть?"-эти вопросы, словно острые осколки зеркала, вонзались в мозг, разрывая кору цинизма и безразличия. Дейвисон никогда не задумывался о последствиях своих действий так глубоко. Он видел лишь задачу, цель, гонорар. Но сейчас, глядя на эту улыбку, он видел не просто изображение, а целую жизнь, оборванную им. Жизнь, которая, возможно, была миром для Джона. -"Что же с тобой не так, Джон?" – этот вопрос стал эхом в его сознании. Что с ним не так? Почему он, хладнокровный убийца, чувствует эту гнетущую тяжесть в груди? Почему образ этой девушки, незнакомой ему, но такой важной для его последней цели, вызывает бурю эмоций, которые он так долго подавлял? Ноги словно налились свинцом. И сколько таких жизней, таких историй было оборвано им, Лололошкой, бездумно, ради шелеста купюр? Он почувствовал, как его собственная жизнь, его прошлое, кажется ему мерзкой шуткой. Лололошка был призраком, скользящим по миру, оставляя за собой лишь пепел и боль. Но сейчас, глядя на фотографию, он впервые почувствовал себя человеком. Человеком, совершившим чудовищную ошибку. Человеком, осознавшим всю глубину своей вины. Но пути назад уже не было. Ему хотелось взять фотографию в руки, ощутить прохладу стекла. Улыбка девушки казалась такой искренней, такой живой. Он представил, как Джон, потеряв ее, погрузился в бездну горя. Лололошка был причиной этого отчаяния. -"Я должен… я должен что-то сделать" -но сам не знал, что именно. Его привычный мир, мир холодных расчетов и безжалостных убийств, рушился, словно карточный домик, под натиском запоздалого раскаяния. -Мне очень жаль-и ему действительно было жаль, до острой, физической боли. -Не стоит. -"Стоит, чертов Джон Дейви Харрис! Стоит! Я убил твою сестру, я виноват!"- так и хотелось закричать Джону в лицо, но Лололошка промолчал. Снова. Лололошка, словно приговоренный к вечным мукам, сидел напротив Джона за завтраком, а вина давила на грудь невидимым, но всесокрушающим прессом, вытесняя самый воздух из легких. Кофе обжигал горло горечью правды, каждый звук в комнате резал слух осколками раскаяния. Он видел, как Джон хоронил свою боль утраты сестры, но эта видимость спокойствия лишь разрывала душу Лололошки на части. Боль Джона, возможно, притупилась, словно старая рана, покрытая коркой, но на совести Лололошки алела свежая, кровоточащая рана, нанесенная его же рукой. Мысли в голове метались, как стая затравленных птиц, бьющихся о стенки сознания. Он отнял жизнь у сестры Джона -плата за его собственное выживание, кровавый долг, который он заплатил безжалостной судьбе. Но искуплением ли станет отнять жизнь и у самого Джона? Эта мысль была ядовитой змеей, извивающейся в его сознании. Без денег, обещанных ему за эту жертву, его собственная жизнь повиснет на тонкой нити. Он мог бы остаться телохранителем, но как долго он сможет смотреть в глаза человеку, чью жизнь он навсегда отравил? Каждый день рядом с Джоном превратится в медленную пытку, вечным напоминанием о его неискупимом грехе, о черном клейме убийцы, выжженном на самом сердце. Искупить вину… Эта мысль казалась далекой, как звезда, свет которой никогда не достигнет земли. Он отчаянно хотел сделать хоть что-то для Джона, найти хоть одну ниточку, связывающую их, каплю света в кромешной тьме отчаяния. Но судьба, как безжалостный скульптор, уже вылепила их жизни, и Харрис, словно кукловод, дергал за нити их судеб. И вот, в этой напряженной тишине, как луч солнца, пробившийся сквозь серые тучи, прозвучал звонкий голос, разрушивший тишину, словно хрупкий лед. -Лололошка, станцуем? Уильям замер, словно пораженный молнией. Станцевать? Он не мог поверить своим ушам. Предложить врагу, убийце сестры станцевать? Это было настолько неожиданно, настолько нереально, что казалось сном. Но в самой глубине души, среди обломков вины и отчаяния,была надежда.Он был готов рискнуть. Лололошка почувствовал, как напряжение, сковывающее его тело, начало медленно отступать. Он взял Джона за руку, и мир вокруг них растворился, оставив лишь их двоих, их дыхание, их движения, сливающиеся в едином ритме. Уильями наслаждался каждым прикосновением, каждым мгновением, когда его руки обнимали Джона, как жаждущий путник-прохладный оазис в пустыне. Время остановилось, растянувшись в бесконечность.Чувствовать тепло тела Джона, его дыхание,было так…правильно. Отпускать его было невыносимо тяжело, как расставаться с самой жизнью, но реальность, словно безжалостный палач, напомнила о его миссии. Он не мог позволить себе утонуть в этой иллюзии, не мог поддаться этим зарождающимся чувствам, как бабочка, летящая на пламя свечи. Стоило их короткому танцу закончить и Лололошка почувствовал легкое разочарование. Он посмотрел на Джона, чьи глаза блестели от легкой усталости и чего-то еще, чего Лололошка не мог пока расшифровать, как древнюю рукопись, написанную на незнакомом языке. -Любите танцевать, мистер Харрис?-спросил он, пытаясь скрыть дрожь в голосе, словно актер, играющий роль, в которую сам не верит. Джон улыбнулся, и эта улыбка, хоть и слабая, осветила его лицо, подобно луне, пробивающейся сквозь тучи. -Вполне. Это веселее, чем просто ходить, не находите? -Думаю, вы правы.– ответил Лололошка, чувствуя, как в его груди разливается тепло, подобное первым лучам весеннего солнца. Он не понимал, почему задал следующий вопрос, почему его губы произнесли эти слова, словно чужие. -Станцуем как-нибудь ещё раз?- Неужели он уже строит планы на будущее с Джоном, как безумец, пытающийся построить замок на песке? Это было глупо, безрассудно, но в то же время… желанно, как глоток воды для умирающего от жажды. Джон посмотрел на него, и в его глазах мелькнул огонек, который Лололошка не мог игнорировать, как путеводная звезда в ночи. -Почему бы и нет-ответил Джон, и в его голосе прозвучала нотка, которая заставила сердце Лололошки забиться быстрее, словно пойманная в клетку птица, стремящаяся на свободу. Стоп. Нет! Он очнулся от морока. Глупое чувство вины перед Джоном,-незнакомцем, которому Лололошка был палачом,- затуманило разум, словно дымкой, и едва не усыпило бдительность. В безумном танце смерти он мог запросто обронить жертву на каменную дорожку, позволив хрупкой шее Джона сломаться под тяжестью падения. Никто не увидит, никто не узнает. Ведь никто не заметил, как они вместе скользнули в сад, а значит, тень подозрения не ляжет на Лололошку. Проклятье! Он позволил себе утонуть в сочувствии, словно в болоте, забыв о цели. Лицо Дейвисона вновь застыло маской безразличия, словно высеченное из камня, не оставив и следа от былой расслабленности и искренней улыбки. Лололошка отшатнулся, оступившись на скользких камнях. Натренированное тело,всегда готовое к молниеносным выпадам и изнурительному напряжению, предательски потеряло опору. Сердце на мгновение замерло в невесомости, а следом его накрыла ледяная волна, словно объятия морского чудовища. Плюх. Звук, приглушенный толщей воды, разорвал тишину ночи и эхом отозвался в самой глубине его сознания, перемешиваясь с жгучим осознанием комичности ситуации. Он, Лололошка, наемник, чьей задачей было бесшумно преследовать своих жертв, нанося смертельные удары, теперь беспомощно барахтался в фонтане, более похожий на незадачливого мальчишку, чем на грозного убийцу. Вода пропитала одежду, сковывая движения, и лишь ярость, клокочущая внутри, не давала окончательно превратиться в мокрую тряпку. Джон, при виде этой картины, отчаянно пытался сдержать рвущийся наружу смех, но его усилия напоминали скорее жалкую агонию. Уголки губ предательски дергались в лихорадочной пляске, плечи конвульсивно вздрагивали, словно от озноба, а в глубине глаз плясали озорные, искрящиеся чертенята. Лололошка не испытывал ни малейшего осуждения. Наоборот, его захлестывало странное, почти детское чувство облегчения, словно с плеч свалился непосильный груз. Если бы обстоятельства сложились иначе, и он сам оказался на месте Джона, то, вероятно, раскаты смеха сотрясали бы стены с гораздо большей силой. Эта абсурдная, до комичности нелепая ситуация, казалось, пробила брешь в той хрупкой, сотканной из напряжения, стене, что незримо возвышалась между ними с самого злополучного начала их знакомства. Теперь в образовавшемся проломе забрезжил слабый, но обнадеживающий свет. Прогулка, увы, подошла к концу, словно дочитанная до последней страницы захватывающая книга. Каждый порыв промозглого ветра, пронизывающего насквозь мокрую одежду, шептал о неминуемой простуде. Эта перспектива нависла над Джоном, как зловещая туча. Ведь простуженный телохранитель- это последнее, что могло понадобиться в его и так непростой жизни, словно трещина в и без того хрупком щите. -Прошу прощения, мистер Харрис. Боюсь, мне придется ненадолго вас покинуть.-произнес Лололошка, его голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас звучал приглушенно и как будто бы тронут влагой. Капли, предательски скопившиеся на ресницах, заставляли его немного жмуриться. -Думаю, я как-нибудь это переживу.-отозвался Джон, и в его голосе мелькнула искорка веселья, словно он поддразнивал мальчишку. Лололошка позволил себе слабую, почти незаметную улыбку. Пусть. Пусть наслаждается этим кратким мигом беззаботности. В конце концов ему не так долго осталось. Лололошка быстрым шагом направился назад в особоняк. Молниеносно ворвался в свою комнату,словно загнанный в ловушку зверь, каждое его движение-резкий выпад, выдающий крайнюю нервозность. Рубашка полетела на пол,ботинки с глухим стуком приземлились у порога-переоделся он с лихорадочной скоростью, будто спасаясь от невидимого преследователя. Но, несмотря на эту спешку, возвращаться к Джону он не спешил. В груди клубился тугой ком тревоги, заставляя его медлить, словно перед прыжком в бездну. Не сразу. В утреннем полумраке кабинета Джона взгляд зацепился за зловещую деталь, заставившую сердце болезненно сжаться в груди. Компьютер. Холодный, бездушный экран, отражающий слабый солнечный свет. И на нем- развернутая, детальная биография Лололошки. Нет, он не был наивным юнцом, верящим в чудеса. Он прекрасно понимал, что Джон, как работодатель, имел полное право интересоваться прошлым своего телохранителя, знать, кому доверяет свою жизнь. Но дело было не в самом факте сбора информации, а в том, что именно Джон обнаружил? Или, что еще страшнее, чего не нашел, несмотря на все свои усилия? Лололошка всегда был уверен, что его прошлое надежно погребено под толщей лет и тщательно выстроенной ложью, что его достать не так просто, как выудить рубку из пруда. Он лелеял эту уверенность, как редкий цветок в пустыне, но сейчас этой уверенности требовалось срочное, неопровержимое подтверждение. Иначе хрупкий мир, который он так тщательно выстраивал вокруг себя, рухнет, погребая под обломками его самого. Цена правды могла оказаться слишком высокой, но незнание было равносильно медленной и мучительной смерти. Дверь в кабинет Джона манила своей приоткрытостью. Наёмник, затаив дыхание, легонько потянул за холодную ручку. Замок поддался беззвучно. - "Отлично."- пронеслось у него в голове, как эхо в пустом колодце. Он проскользнул внутрь, двигаясь с невообразимой грацией. Кабинет встретил его простором, залитым первыми лучами рассветного солнца, но, к удивлению, здесь не было ни единой камеры, ни малейшего признака слежки. -"Как удачно"-он ощутил как надежда вновь вспыхивает в его груди. Лололошка подошел к столу, к главному предмету его интереса- компьютеру. Пальцы, кончики которых слегка подрагивали от волнения и страха, коснулись кнопки включения. Экран ожил, озаряя комнату тусклым светом. -Черт!- прошептал он, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Пароль. Как он мог забыть о пароле? Разочарование тяжелым грузом легло на плечи, вытесняя прежний энтузиазм. Из груди вырвался тихий, почти неслышный вздох, и Лололошка, смирившись с неудачей, уже было направился к выходу, чувствуя себя пойманным в ловушку… И тут он нос к носу столкнулся с Джоном. Джон возник в дверном проеме, словно из ниоткуда, и самодовольная ухмылка, расплывшаяся на его лице, словно ядовитый цветок, мгновенно заморозила кровь в жилах Лололошки. Его поймали. -Что же это вы здесь делаете, Лололошка?- прозвучал голос Джона, обманчиво мягкий, словно шепот ветра перед бурей, но в каждой его ноте чувствовалась сталь, отточенная и смертоносная. -Я, признаться, полагал, что вы удалились, чтобы сменить одежду, а не предаваться столь увлекательному занятию, как изучение содержимого моих личных вещей. Сердце Лололошки забилось бешено, как билась бы птица испуганная птица , бьющаяся к тесной клетке.. Каждый слог, срывавшийся с губ Джона, обжигал, точно клеймо, оставляя болезненный отпечаток на его сознании. Лололошка ощущал себя загнанным в угол зайцем, перед которым хищно ощерилась стая волков. Как вывернуться? Как избежать неминуемого разоблачения, которое, казалось, висело в воздухе, подобно нависшей грозовой туче? В голове Лололошки вихрем проносились десятки отчаянных сценариев, калейдоскоп мрачных предчувствий, один страшнее другого. Ни один из них не казался достаточно убедительным, чтобы развеять сгущающийся вокруг него мрак. Холодный пот выступил на лбу, несмотря на прохладу комнаты, липкой пленкой сковывая виски и шею. Каждый нерв в его теле звенел от напряжения, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Он чувствовал, как мир вокруг него сужается, оставляя лишь Джона и его пронзительный взгляд, полный невысказанных обвинений. -Прошу прощения, мистер Харрис.- проговорил Лололошка, тщательно выстраивая в голосе маску невозмутимости, хотя внутри бушевала буря тревоги. Каждое слово давалось с трудом, будто он пытался удержать хрупкую плотину, готовую рухнуть под напором страха.- Я вспомнил о чашке кофе, оставленной для вас этим утром, и решил забрать её. Но, по всей видимости, одна из горничных уже позаботилась об этом. Лололошка неотрывно следил за Джоном, пытаясь разгадать, что творится за этой непроницаемой маской. Взгляд Харриса, словно лезвие, скользнул по его лицу, задержался на мгновение на мониторе компьютера, а затем вновь вернулся к Лололошке, обжигая холодом. На какую-то долю секунды Дейвисону показалось, что его ложь достигла цели, что он убедил Харриса. Но самодовольная усмешка, подобная змее, притаившейся в тени, не исчезла полностью. Она лишь слегка трансформировалась, стала более загадочной, более… зловещей. Теперь в ней читалась не просто уверенность в себе, а предвкушение охоты. Джон медленно кивнул, и это простое движение показалось Лололошке растянувшимся на целую вечность. Время словно замерло, а в наступившей тишине слышался лишь стук его собственного сердца. -Пусть будет так.-произнес Харрис, и в его голосе прозвучал неуловимый оттенок, ускользающий от понимания Лололошки. Что это-снисходительное принятие? Или же начало изощренной игры, правила которой ему еще не известны, но в которой он уже, возможно, обречен на поражение?- И все же, я надеюсь, что подобное больше не повторится. -Да, мистер Харрис.-отозвался Лололошка, ощущая, как тонкая пленка напряжения отступает, уступая место липкому, неотступному чувству тревоги. Дверь кабинета, словно челюсть хищника, захлопнулась за его спиной, оставив Джона застывшим темным силуэтом в дверном проеме. Каждый шаг Лололошки отдавался гулким эхом в пустом коридоре, усиливая ощущение зыбкости почвы под ногами. Он избежал неминуемого разоблачения, проскользнул между пальцами судьбы, но что-то непоправимо изменилось. Джон теперь смотрел на него иначе. В холодной глубине его взгляда плескалось нечто чуждое и тревожное-змеиное подозрение, хищное предчувствие, возможно, даже зловещее предвкушение грядущей бури. Это "иначе" давило на плечи. Это была непосильная ноша, предвещая скорый крах хрупкого равновесия. Лололошка вошел в свою комнату, но желанный покой так и не снизошел. Словно тень, неотступно преследовало его странное беспокойство. Он опустился на кровать, ощущая, как даже сухая одежда кажется влажной, словно эхо недавнего, нелепого купания в фонтане продолжало преследовать его. Танец. Фонтан. Падение. Разговор с Джоном. Эти разрозненные обрывки событий сплетались в тугой клубок тревоги, сдавливая грудь. Лололошка, наемник, привыкший к холодному расчету, к безжалостности, вдруг обнаружил, что рядом с Джоном его чувства обострились до предела, стали обжигающе реальными. Словно лед тронулся в его душе, обнажив нечто хрупкое и уязвимое, что он так тщательно скрывал за маской профессионального цинизма. И эта внезапная, непривычная открытость пугала его больше любой опасности. Мысли о его миссии клубились в сознании, отравляя каждое мгновение. Убить Джона. Эта мысль выжглась каленым железом в самой глубине его существа, став зловещим маяком, освещающим лишь один путь-путь к убийству. Но как поднять руку на человека, в чьих глазах, несмотря на маску власти и богатства, горел неугасимый огонь жизни? Наблюдать, как Джон хохочет, почти по-детски, над неловким падением своего телохранителя, было почти невыносимо. Он казался таким… настоящим. И, что еще более тревожно, в глубине души зрело ощущение, что Джон уже знает гораздо больше, чем позволяет увидеть окружающим. Нет, это было не ощущение. Факт. В его взгляде мелькала тень скрытого знания, будто он заранее видел каждый его шаг, каждое его колебание. И это знание делало задание еще более сложным, еще более… отвратительным. Лололошка зажмурил глаза, словно мог таким образом изгнать рой терзающих его мыслей. Сосредоточенность, вот что сейчас было необходимо. Он должен стать тенью, ускользающей, незаметной. Но тени не отражаются в искрящихся водах фонтанов, не чувствуют лихорадочного трепета сердца, разгоняющего кровь в испуге. И, что еще более странно… в предчувствии чего-то иного. Чего-то, что пока не имело имени, ускользало от понимания, дразнило и манило одновременно, пуская корни где-то глубоко внутри. Этот неизведанный привкус, чуждый и манящий, опьянял сильнее любого вина. Он нутром чуял: Джон ему этого с рук не спустит. Улыбка, скользнувшая по губам Харриса, была обманчиво легкой, почти игривой, но за ней таилось нечто зловещее. Это был оскал матерого хищника, учуявшего запах крови, предвкушающего близкую охоту. Лололошка, сам не чуждый инстинктам зверя, ощутил кожей исходящую от Джона волну опасности. Он сам ввязался в эту игру, самонадеянно полагая, что контролирует ситуацию, но теперь правила менялись прямо на глазах, становясь причудливыми и непредсказуемыми, словно автомат в руках безумца. Сможет ли он разобраться в этой новой реальности, понять извращенную логику Джона и выжить? Вопрос повис в воздухе, как предвестник надвигающейся бури. Лололошка поднялся и подошел к окну. Яркий солнечный свет, назойливо проникавший сквозь стекло, высвечивал каждую пылинку в воздухе, но не мог рассеять мрак, сгустившийся в его душе. День был обманчиво ясным, словно насмехаясь над бурей, что клокотала внутри. Лололошка, наемник, привыкший к схваткам и опасностям, сейчас ощущал себя потерянным ребенком, заплутавшим в темном лесу. Он вдруг осознал, что попал в искусно сплетенную ловушку, где стены- лишь метафора. Настоящая клетка была соткана из взглядов, двусмысленных слов, невысказанных обещаний, из той невидимой, опасной игры, которую Джон Дейви Харрис, казалось, вел с ним. Это был танец на лезвии доверия, где Лололошке была отведена роль, правил которой он не знал. И в этом незнании таился самый жгучий, парализующий страх. Он словно плыл в темных водах, не зная, где дно, и когда хищник вынырнет из глубины.

***

В театре его жизни всегда было много масок, но сейчас Джон чувствовал, как одна из них, словно старая театральная декорация, с треском обрушивается.Он, Джон Дейви Харрис, кумир толпы, чье имя звучало подобно фанфарам, теперь сам превратился в зрителя, завороженного и в то же время напуганного странной пьесой, где в роли зловещего режиссера и главного подозреваемого выступал его телохранитель, словно тень из ночного кошмара, скользнувшая из-за кулис его разума. "Весь мир -театр, и люди в нем актеры". Но в этой постановке чувствовался привкус обмана, а аплодисменты казались предвестниками бури. Вера в то, что Лололошка- просто очередной телохранитель, превратилась в занозу, отравляющую его покой. Интуиция, как натянутая струна скрипки, зазвенела фальшивой нотой. Слишком уж чист и невин Лололошка, словно ангел во плоти, слишком безупречно вписался в роль телохранителя-простачка. Джон не по наслышке знал, что за зеркальным фасадом идеальности, как за кулисами театра, всегда прячется искусная ложь, филигранно сотканная из теней и полутонов. "В тихом омуте черти водятся" -гласила старая истина, и эта мысль преследовала Джона, словно навязчивый мотив забытой мелодии. Поэтому, когда Лололошка, извинившись, скрылся в особняке для переодевания, Джон, обуреваемый нетерпением, не стал медлить. Он крадучись двинулся вслед за ним, стараясь раствориться в тишине. Сердце бешено колотилось в груди, отбивая лихорадочный ритм - пьянящая смесь страха и азарта, знакомая, как старый шрам, и волнующая, как предчувствие бури. И вот он, миг истины. Лололошка скользнул в кабинет Джона. Едва заметная усмешка тронула уголки его губ. Он оказался прав. Его подозрения обрели плоть и кровь, стали осязаемой реальностью. В руках - неопровержимое доказательство. Но зачем? Зачем ему понадобилось вторгаться в святая святых Джона, в его личное пространство? Что он надеется найти? Ожидание вязкой патокой тянулось, обволакивая душу тревогой. Джон замер в тени и она скрывала его, даря иллюзию невидимости, но не способна была укрыть от внутреннего напряжения. Он был уверен, что не оставил следов, ни единой ниточки, ведущей к разгадке его тщательно оберегаемых тайн. Но жажда зрелища, потребность увидеть реакцию Лололошки, прочитать в его глазах бурю эмоций, неудержимо тянула его вперед, заставляя рисковать. Ему нужно было понять, что скрывается за маской этого человека, какие мотивы движут им в этой сложной игре. Джон сам заходит в кабинет и тут же встречает взглядом с Лололошкой. Мимолетная тень смятения, даже испуга, промелькнула в глубине его глаз, прежде чем непроницаемость вновь легла на лицо. На губах Джона расцвела хищная улыбка, предвещающая охоту. Он загнал свою добычу в угол. - Что же вы здесь делаете, Лололошка?-в голосе Джона словно в змеином шипении, сквозила насмешка, приправленная острым сомнением. Он уже предвидел жалкую попытку оправдания, но наслаждался предвкушением лицезрения, как Лололошка будет извиваться, подобно червю на крючке.- Я, признаться, полагал, что вы удалились, чтобы сменить одежду, а не предаваться столь увлекательному занятию, как изучение содержимого моих личных вещей. Нелепые маневры Лололошки с жалкими оправданиями лишь раздували пламя подозрений в душе Джона. Кофе? Серьезно? Неужели он считает его настолько простаком, чтобы скормить эту жалкую небылицу? Но Джон, с напускной медлительностью, склонил голову в знак согласия, пряча за этим жестом хищный блеск в глазах. Пусть тешится иллюзией, что ему удалось обмануть его. Пусть празднует эту мелкую победу. -Пусть будет так. И все же, я надеюсь, что подобное больше не повториться. Дверь захлопнулась с тихим, почти погребальным щелчком, отрезая Джона от реальности и бросая в зловещий омут собственных мыслей. Ловушка захлопнулась, как челюсти безжалостного стального капкана, готового раздробить кости надежды. Джон пошел ва-банк, раскрывая перед Лололошкой карты своего небольшого расследования. Он жаждал увидеть, как дрогнет эта маска непроницаемости, ощутить прикосновение истины, обжигающее,похожее на удар молнии. И Лололошка проглотил наживку, подтвердив самые мрачные подозрения Джона. Всё больше ему казалось ,что цена его жизни, возможно, висела на волоске.